Тем, кто получает прибыль от эксплуатации огромного числа животных, не нужно наше одобрение. Им нужны наши деньги. Приобретение трупов животных, которых они выращивают, – это и есть та поддержка, которая требуется промышленным производителям от населения (впрочем, во многих странах они получают еще и немалые государственные субсидии). Они будут применять интенсивные методы столько, сколько смогут продавать свою продукцию, произведенную этими методами; у них найдутся ресурсы для политического противодействия реформам; они сумеют защититься от критики, объяснив, что всего лишь дают населению то, что оно требует.
Вот почему так важно не покупать продукты современного промышленного животноводства, даже если мы не видим ничего плохого в том, чтобы есть животных, которые прожили приятную жизнь и умерли без боли. Вегетарианство – это форма бойкота. Для большинства вегетарианцев бойкот становится привычным: отказавшись от мяса, они перестают поддерживать убийство животных в угоду своим вкусовым рецепторам. Но моральное обязательство бойкотировать мясо из лавок и супермаркетов должны взять на себя и те, кто осуждает лишь причинение животным страданий, но не их убийство. До тех пор, пока мы не откажемся от мяса и других продуктов с промышленных ферм, каждый из нас будет вносить свой вклад в существование, развитие и процветание промышленного сельского хозяйства и жестоких методов выращивания животных.
Именно в этой точке последствия видизма проникают непосредственно в нашу жизнь, и мы должны показать, насколько искренне заботимся о животных других видов. У нас есть возможность сделать что-то самим, а не просто разглагольствовать и надеяться, что за нас это сделают политики. Всегда легко возмущаться тем, что не затрагивает нас напрямую, но видисты, как и расисты, проявляют свою истинную сущность тогда, когда проблема становится ближе. Протестовать против корриды в Испании, употребления в пищу собак в Южной Корее или убийства детенышей морских котиков в Канаде и вместе с тем продолжать есть яйца кур, которые всю жизнь проводят в клетках, мясо телят, отнятых у матерей и лишившихся естественного рациона и возможности свободно лежать, вытянув ноги, – все равно что выступать против апартеида в ЮАР и при этом просить соседей не продавать дом чернокожим.
Чтобы вегетарианство как бойкот было эффективным, не нужно скрывать свой отказ от мяса. Всеядные люди часто расспрашивают вегетарианцев о причинах их необычного рациона. Порой это может раздражать или смущать, но вместе с тем дает шанс рассказать другим о тех жестокостях, о которых они не догадываются. (Я впервые узнал о сути промышленного животноводства от одного вегетарианца, который нашел время объяснить мне, почему он не питается тем же, чем и я.) Если бойкот – это единственный способ остановить жестокость, то мы должны убедить как можно больше людей к нему присоединиться. Мы сможем добиться результата, только если сами станем примером для подражания.
Порой мясоеды пытаются оправдать свой выбор тем, что животное все равно уже мертво, когда они покупают его мясо. Я много раз слышал такие объяснения, высказанные на полном серьезе; но слабость этой позиции очевидна, если рассматривать вегетарианство именно как форму бойкота. Когда Сесар Чавес инициировал бойкот столового винограда и организовал забастовку его сборщиков с требованием повышения зарплаты и улучшения условий труда, на прилавках магазинов лежал виноград, уже собранный работниками, которым недоплачивали; отказываясь его покупать, мы не могли повысить уже полученную ими зарплату, как не можем вдохнуть жизнь в стейк из мясной лавки. В обоих случаях цель бойкота – не изменить прошлое, а предотвратить продолжение неприемлемой ситуации в будущем.
