В 1976 году британское Королевское общество защиты животных от жестокого обращения учредило независимый совет по изучению охоты и рыболовства. Возглавил совет лорд Медуэй, известный зоолог, а в его состав вошли эксперты, не состоящие в самом обществе. В ходе работы были детально изучены данные, касающиеся болевых ощущений у рыб, и совет пришел к однозначному выводу: доказательства того, что рыбы чувствуют боль, столь же убедительны, что и свидетельства наличия болевых ощущений у других позвоночных[324]. Те, кого больше беспокоит причинение боли, чем убийство, могут спросить: если рыба может страдать, то насколько она действительно страдает во время коммерческого лова? Может показаться, что рыбы, в отличие от птиц и млекопитающих, не страдают в процессе выращивания для нашего стола, поскольку рыб обычно вообще не разводят: люди появляются в их жизни, только чтобы выловить их и убить. На самом деле это не совсем так. Рыбоводство – не менее интенсивная отрасль промышленности, чем выращивание телят в откормочных загонах, – быстро набирает обороты. Начиналось все с пресноводной форели, но затем в Норвегии разработали технологию разведения лосося в клетках в море, а в других странах этот метод был взят на вооружение для выращивания самых разных морских рыб. Возможные угрозы благополучию рыб – излишняя плотность, неудовлетворенная потребность в миграциях, стресс при транспортировке и т. д. – пока еще не изучены. Но даже если говорить только о рыбе, выловленной естественным образом, ее смерть гораздо более ужасна, чем, например, смерть цыплят, поскольку рыбу просто вытаскивают из воды и оставляют умирать. Из-за того, что их жабры могут извлекать кислород только из воды, но не из воздуха, вне воды рыбы задыхаются. Рыба, которая продается в ближайшем к вам супермаркете, скорее всего, медленно умерла от недостатка кислорода. Если это глубоководная рыба, которую вытащили сетью траулера, она могла умереть мучительной смертью от декомпрессии.
Если рыба вылавливается в открытом водоеме, а не разводится специально, то экологический аргумент против употребления в пищу животных, выращенных интенсивными методами, к ней неприменим. Мы не кормим рыбу в океане зерном или соевыми бобами. Но есть и другой экологический аргумент – против масштабного коммерческого рыболовства в океанах в его нынешнем виде. Он состоит в том, что в последние годы объемы промысловой рыбы значительно сократились. Некогда водившиеся в изобилии виды рыб – сельдь в Северной Европе, сардины в Калифорнии и пикша в Новой Англии – ныне встречаются так редко, что с коммерческой точки зрения уже могут считаться вымершими. суда регулярно прочесывают рыбные места частыми сетями, в которые попадается все подряд. Нецелевые виды рыбы – «мусор» с точки зрения рыбаков – могут составлять до половины улова[325]. Их тушки просто выбрасывают за борт. Поскольку траловый лов рыбы состоит в том, что частую сеть опускают на прежде нетронутое дно океана, это нарушает хрупкую экосистему морского дна. Как и другие способы получения животного белка, такой лов связан с тратой углеводородного топлива и требует больше энергии, чем производится в результате[326]. Кроме того, в сети, предназначенные для ловли тунца, каждый год попадают тысячи дельфинов; запутавшись, они не могут выплыть и погибают. Помимо вреда, который наносит избыточный лов экологии океана, налицо печальные последствия и для людей. По всему миру исчезают прибрежные деревеньки, некогда жившие рыболовным промыслом: их традиционный источник пищи и дохода попросту истощается. Одна и та же печальная картина наблюдается и на западном побережье Ирландии, и в Мьянме, и в Малайзии. Рыболовная промышленность развитых стран стала еще одной формой перераспределения доходов от бедных к богатым.
Поэтому мы должны перестать есть рыбу – как из сочувствия к самим рыбам, так и ради благополучия людей. Безусловно, те, кто продолжает употреблять ее в пищу, но отказывается от мяса других животных, уже сделали большой шаг на пути преодоления видизма; но те, кто отказался и от рыбы, продвинулись еще дальше.
