Так началась революция в человеческом понимании взаимоотношений между нами и другими животными… Но началась ли она? Можно было бы ожидать, что интеллектуальный подъем, вызванный появлением теории эволюции, серьезно изменит отношение людей к животным. Когда накопилось значительное количество научных данных в поддержку теории, потребовалось пересмотреть почти все аргументы в защиту нашего исключительного места среди всех существ и нашего господства над животными. С интеллектуальной точки зрения теория Дарвина действительно произвела революционный эффект. Люди поняли, что не могут считаться особыми творениями Бога, созданными по его образу и принципиально отличающимися от животных; они осознали, что и сами являются животными. Более того, доказывая свою теорию, Дарвин отмечал, что различия между людьми и животными не так велики, как принято было считать. В третьей главе «Происхождения человека» Дарвин сравнивает мыслительные способности людей и низших животных. Он приходит к следующему выводу:
Мы видели, что чувства и впечатления, различные ощущения и способности, как любовь, память, внимание, любопытство, подражание, рассудок и т. д., которыми гордится человек, могут быть найдены в зачатке или в хорошо развитом состоянии в низших животных[378].
В четвертой главе той же книги мысль развивается еще дальше. Дарвин утверждает, что истоки человеческой морали тоже можно найти в социальных инстинктах животных, которые побуждают их находить удовольствие в обществе друг друга, сочувствовать и помогать друг другу. В своей следующей работе «Выражение эмоций у человека и животных» Дарвин приводит новые свидетельства многочисленных сходств в эмоциональной жизни людей и других животных.
Мы все знаем, какое сопротивление вызвала теория эволюции и идея происхождения человеческого вида от животных; эта история показывает, насколько глубоко укоренились в западной мысли идеи видизма. Невозможно было с легкостью отказаться от представления о том, что человек – результат особого акта творения, а другие животные были созданы ради нашего блага. Впрочем, научные доказательства общего происхождения человека и других животных были неопровержимы.
Постепенно теория Дарвина получила общее признание, и вместе с ней мы обрели нынешнее понимание природы, которое с тех пор менялось лишь в деталях, но не в своей основе. Только те, кто предпочитает религиозную веру взглядам, основанным на рассуждениях и доказательствах, могут продолжать считать, что человеческий вид – любимец вселенной, что животные созданы для того, чтобы мы их ели, или что мы обладаем божественной властью над ними или наделены божественным правом их убивать.
Если добавить к этой интеллектуальной революции развитие гуманности, которое ей предшествовало, можно решить, что уж с этого момента все должно было пойти на лад. Однако, как, надеюсь, стало очевидно из предыдущих глав, «рука тирана» по-прежнему угнетает другие виды, и сегодня мы, вероятно, причиняем животным больше боли, чем в любую другую историческую эпоху. Что же пошло не так?
Если обратиться к тому, что́ писали о животных сравнительно прогрессивные мыслители с конца XVIII века, когда начинали допускать право животных на учет их интересов хоть в какой-то степени, можно отметить интересный факт. За очень редкими исключениями, даже лучшие из этих авторов останавливались там, где аргументы подводили их к выбору между отказом от укоренившейся привычки есть плоть других животных и признанием того, что сами они не следуют своим моральным принципам. Эта история повторяется постоянно. В источниках начиная с конца XVIII века часто встречаются пассажи, в которых тот или иной автор решительно заявляет о недопустимости существующего отношения к животным – в таких выражениях, что, кажется, можно сказать наверняка: вот человек, который полностью избавился от видизма, а значит, и от главной видистской привычки есть других животных. Однако всякий раз, за исключением одного-двух случаев, нас ждет разочарование (из мыслителей XIX века к исключениям относятся Льюис Гомперц и Генри Солт[379]). Внезапно делается какая-то оговорка, вводятся новые соображения – и автор счастливо избавляется от сомнений в своем рационе, вызванных его собственными предыдущими рассуждениями. Когда будет писаться история движения за права животных, эра, начавшаяся с выхода книги Бентама, будет названа эрой самооправданий.
Самооправдания использовались самые разные; некоторые были весьма хитроумными. Стоит рассмотреть их основные типы, поскольку ко многим из них люди прибегают до сих пор.
