Новая мода на эксперименты с живыми существами сама по себе могла стать толчком к изменению отношения к животным, поскольку опыты выявили удивительное физиологическое сходство между человеком и другими видами. Строго говоря, это не противоречило теории Декарта, но делало ее менее убедительной. Вот что писал по этому поводу Вольтер:
Есть варвары, которые хватают собаку, значительно превосходящую человека в способностях к верности и дружбе, прибивают ее к столу и вскрывают заживо, чтобы продемонстрировать вам брыжеечную вену! Вы обнаруживаете в собаке
Хотя никаких радикальных перемен не произошло, под влиянием разных факторов отношение к животным все же изменилось к лучшему. Постепенно стало ясно, что другие животные тоже могут страдать и обладают определенными мыслительными способностями. Конечно, никто не думал, что у них есть какие-то права, и их интересы попирались ради интересов людей; однако шотландский философ Дэвид Юм выразил достаточно распространенное мнение, сказав, что «законы гуманности обязывают нас использовать этих существ мягко»[368].
Слова «мягкое использование» отлично отражают отношение к животным, которое начало распространяться в тот период: мы наделены правом использовать животных, но должны делать это мягко. В ту эпоху наметилась тенденция к большей утонченности и цивилизованности, большей доброжелательности и меньшей жестокости, и животные пожинали плоды этого наравне с людьми.
XVIII век был также периодом нового открытия Природы: благородный дикарь Жан-Жака Руссо, который гулял нагишом по лесу, собирая фрукты и орехи, стал апогеем такой идеализации природы. Взглянув на себя как на часть природы, люди вновь ощутили родство с животными. Впрочем, это родство отнюдь не было эгалитарным. В лучшем случае человек считался добродетельным отцом семьи животных.
Религиозные представления об особом положении человека не забылись, а сплелись с новым, более великодушным подходом. Например, Александр Поуп возмущался практикой вскрытия собак, находящихся в полном сознании. Он утверждал, что, хотя «низшее существо» и находится в нашей власти, мы несем ответственность за злоупотребление этой властью[369].
Наконец, рост антиклерикальных настроений, в первую очередь во Франции, также пошел на благо животным. Вольтер, любивший бросать вызов любым догмам, сравнил христианские практики с индуистскими – и это сравнение было не в пользу первых. Он пошел дальше, чем нынешние британские сторонники гуманного отношения к животным, когда заявил о «варварском обычае подкрепляться плотью и кровью существ, подобных нам», хотя, судя по всему, сам продолжил следовать этому обычаю[370]. Руссо, по-видимому, тоже признавал силу аргументов в пользу вегетарианства, но не стал вегетарианцем сам; в его романе-трактате «Эмиль, или О воспитании» содержится длинный и имеющий мало отношения к основному повествованию пассаж из Плутарха, в котором употребление животных в пищу критикуется как противоестественное, ненужное, кровавое убийство[371].
Под влиянием идей Просвещения отношение к животным изменилось не у всех мыслителей. Иммануил Кант в лекциях об этике продолжал рассказывать студентам:
Что же касается животных, здесь у нас нет прямых обязанностей. Животные не обладают самосознанием и служат лишь средством для достижения цели. Цель же – человек[372].
Но в том же 1780 году, когда Кант читал эти лекции, Иеремия Бентам завершил свое «Введение в основания нравственности и законодательства». В пассаже, который я уже цитировал в этой книге, он дал Канту решительную отповедь: «Вопрос не в том, способны ли животные
