Условия в сибирских больницах очень архаичные. Меня положили в общей палате, где не было вентиляции – наоборот, был опасный и крайне неприятный сквозняк, проходивший через открытые окна и двери. Не могло быть и речи о современной гигиене. Вплотную к главному зданию, которое находилось в достаточно большом и просторном саду, было пристроено несколько деревянных бараков, переполненных больными, чье положение было еще менее завидное, чем наше. Далеко не всем пациентам, лежавшим в бараках, удалось выйти оттуда живыми.
Ежедневно нас посещал врач, который был толковым человеком, однако его указания не всегда выполнялись. Если он спрашивал о причине того, почему не было закуплено какое-нибудь выписанное им лекарство, ему, как правило, отвечали, что не верили в необходимость его закупки, поскольку, мол, пациенту «уже полегчало». Сердобольные сестры, которые были достаточно молодыми красивыми женщинами, ухаживали за нами с нежностью и заботой, но весь обход наших палат происходил по заранее принятому графику и в определенные часы дня. Ночью за нами совершенно никто не наблюдал, и много раз посреди дня звучали нытье, жалобы и крики о помощи, на которые не реагировал никто из персонала. Одна девушка, которой поручили убирать постели и помогать пациентам, очень часто обращалась с нами жестоко, но от жалоб на нее никогда не было проку. Плата за лечение была очень низкой, всего 15 крон (7,5 рубля) за пациента. Однако еда, которой были вынуждены довольствоваться больные, идущие на поправку, была также более чем скудной. По утрам нам давали «чай» самого худшего качества, подделанный плиточный чай с сухарем из третьесортного старого черного хлеба. Сахар или сливки не выдавали. В 10 ч. нам давали кружку молока, которому обычно все были рады. По всей видимости, молоко выдавали кипяченым или, во всяком случае, пастеризованным и теплым, но, к сожалению, до нас оно часто доходило едва теплым, кислым и сырым, и поскольку мы, будучи голодными (а пациент, который был серьезно болен, но идет на поправку, имеет очень хороший аппетит), накидывались на него, нам могло стать плохо. На обед нам в оловянной тарелке давали суп, сваренный с небольшим куском сушеного мяса, и мы этот суп должны были выпить. Кусок мяса нам подавали, как правило, плавающим в бульоне, так что мы должны были испытывать удовольствие, ловя его пальцами, а затем пытаясь его разжевать. Нам никогда не выдавали вилок, ножей или ложек. В больнице можно было пережить множество неприятных сцен. Вместе со мной в палате было десять пациентов. Одного мужчину немного старше меня, который был болен неизлечимой болезнью, часто клали на операцию, в результате чего он испытывал ужасные боли, из-за которых часто вопил: «Боже, боже, за что ты меня так терзаешь, за что меня так мучаешь, теперь я сам буду себя мучить». Далее следовал поток грубейших и непристойнейших русских ругательных слов и выражений. Один из умирающих захотел причаститься. Когда поп ушел, дав ему хлеб, – говорят, что вино русские священники выпивают сами, – причащенный начал ругаться самыми грубыми и неприличными русскими ругательствами.
Для того чтобы поскорее обрести силы после тяжелой болезни, я пожил в сельской местности в
