Еда, которую мне давали в поместье, не совсем соответствовала моим требованиям. Молока я получал достаточно, но было очень мало меда, и в целом еда была достаточно скудной. Обычный обед состоял из щей (капустный суп с небольшим количеством мелко порезанной говядины) и каши на воде. Еду подавали на стол в глиняных кувшинах, в которых она и готовилась. Но я, конечно, мог охотиться, ездить верхом и рыбачить столько, сколько было душе угодно. Несколько раз в воскресные дни я совершил увлекательные конные прогулки с двумя юными дочерьми хозяина – старшая почти всегда была дома – не будучи слишком разговорчивыми, они зато были очень толковыми наездницами. Во время проживания в поместье я несколько раз был в городе в компании помещика или его дочерей. У них при себе всегда были заряженные револьверы, в чем был свой резон, так как живущие в округе люди явно демонстрировали враждебное отношение к помещику, которого посещали не только воры, но и грабители. В поместье хозяин, который, кстати, был иезуитом по вероисповеданию и презрительно относился к протестантизму, научил своих дочерей и меня заодно танцевать под музыку большого итальянского автоматического органа. Кроме того, мой хозяин прекрасно пел, равно как и его жена, – их любимой песней был «Соловей».
Когда я с ними попрощался, они очень жалели о моем отъезде, так как я им понравился и они были бы рады оставить меня на подольше.
Из Томска мне удалось – когда я уже полностью восстановился от болезни – уговорить одного хорошего охотника съездить со мной в поездку на берега реки Чулым, где расположены леса, славящиеся по всей Сибири обилием дичи. Прожив несколько недель в маленькой лесной деревушке, я со своим товарищем добыл 300 рябчиков и столько же белок, благодаря чему стало возможным покрыть этой добычей достаточно большие расходы, которые я понес из-за поездки на охоту. Накануне дня, когда я должен был отправиться обратно в Томск, пришли два охотника на белок и сообщили, что они нашли берлогу, где наверняка на зиму расположился медведь.
В ту же ночь я и еще шесть человек, а также столько же собак, вышли в лес. Стоял небольшой мороз, благодаря которому было легко идти по тропам. Поскольку у нас оказалось достаточно времени, ничего не нарушало нашего спокойствия. Существенным условием успеха нашего похода было выйти за пределы деревни прежде, чем ее жители поднимутся – попасться на глаза пожилой женщине или, что еще хуже, встретить ее на выходе было плохой приметой. Путь был долгим, русские курили свои папиросы (сигареты) и обсуждали открывавшиеся перед нами пейзажи, пока проводник на рассвете не остановился и не показал нам углубление в очень густом мелколесье из ивы и ясеней. Мы срубили пару деревьев, очистили их от ветвей, после чего двое охотников взвалили их на плечи. Следуя отметкам на деревьях, которые сделал человек, нашедший берлогу, мы преодолели еще милю ползком, короткими перебежками перешли через густой лес и оказались неподалеку от медвежьего жилища. Теперь все разговоры велись шепотом. Вскоре проводник одернул нас и показал небольшую темную дыру под перевернутым тяжелым корнем дерева, который порос мхом. Те два охотника, что несли стволы деревьев, чьи нижние, более толстые концы были заострены, осторожно подкрались с ними с обратной стороны берлоги, тогда как мы четверо, идя плечом к плечу, медленно приблизились с ружьями наготове к маленькой темной щели, которая, тем не менее, была прекрасно видна благодаря тонкому слою снега на земле. Мы находились всего лишь в нескольких саженях от берлоги, когда два охотника со стволами деревьев подошли к ней сзади и одновременно с большой силой вбили оба ствола крест-накрест, чтобы не допустить бегства медведя. Они стояли долго, изо всех сил держась за стволы, пока мы вчетвером были наготове при первом появлении морды медведя прижать ружье к щеке, которой оно и так почти касалось, и спустить курок. Самой напряженной была первая минута – но никакого медведя не появилось. Прошла вторая минута, третья и четвертая, и мое напряжение с задержанным дыханием начало ослабевать от ужасного разочарования. Но я посмотрел на своих товарищей, которые были далеки от того, чтобы опускать руки, и ко мне снова пришла искренняя охотничья радость, если еще не в большей мере. Тем не менее, по мере того, как проходили минуты, выражение их лиц также началось меняться, руки полностью расслабились, ружья были опущены, и те двое у берлоги недовольно выдернули два шеста из земли. После этого разочарование дало о себе знать уже в словах с оттенком сарказма, которые поначалу были обращены к двум проводникам, нашедшим берлогу и уговорившим всех нас отправиться в путь. Все это закончилось добродушным смехом, после чего мы, сконфуженные, отправились домой. Мы были совершенно уверены, что станем предметом множества насмешек в деревне. При более внимательном рассмотрении берлога оказалась следом старого русла ручья, притом что в лесу было много настоящих заброшенных берлог.
