На следующий день я должен был покинуть моих товарищей в деревне. Но как только мой охотничий компаньон из Томска начал запрягать лошадей в повозку (часть добычи уже была вынесена во двор), во двор зашел старик, спросивший «немца», с которым ему было необходимо немедленно переговорить. Я понял, какое дело у него было ко мне: сообщение о находке медвежьей берлоги. Крестьяне с воодушевлением восприняли мое обещание заплатить 25 рублей за информацию о берлоге с медведем. Целую неделю этот старик каждодневно рыскал по бескрайним и диким лесным пространствам, чтобы получить обещанную премию, и вот сегодня в своем последнем походе в тайгу в поисках берлоги он наконец-то ее нашел.
Я ему тут же заплатил обещанную сумму за находку и пообещал дать еще три рубля, если шкура медведя в тот же день будет лежать у моих ног. Помимо старика я взял с собой только моего товарища-охотника, хотя более десятка человек предлагали свою помощь и даже были очень недовольны, что я хотел отправиться всего лишь с двумя проводниками. Спустя четыре часа после получения мною этого бесценного сообщения мы находились в одной из самых диких и неприступных чащоб, где и располагалась новая берлога с недавно отошедшим ко сну медведем. Тем временем медведь спал не очень крепко, поэтому на расстоянии двадцати шагов он почувствовал наше присутствие. Заметив приближающуюся опасность, он пустился в бегство. Но было слишком поздно, так как я уже взял его на мушку и одновременно со мной выстрелил мой молодой, умелый и красивый товарищ, чей выстрел оказался для медведя смертельным. Обе пули прошли через левый висок и вышли через затылок. Мы разделали зверя, принеся домой шкуру, старик с благодарностью получил три рубля, и под крики «ура!» трех добродушных жителей деревни мы уже ночью отправились на моей тройке в Томск. Из-за того, что нужно было давать лошадям отдохнуть в пути, мы добрались до города только лишь утром следующего дня. Мой кучер, у которого во время моего охотничьего похода не было других занятий в деревне, кроме как есть и спать, теперь был погружен в работу по сбыту рябчиков и белок. Рыночная цена за беличью шкуру в Томске составляла 12 коп., за медвежью шкуру платили от 5 до 100 руб., за выдру – 7–15 руб., за куницу – 49–75 коп., за шкуру горностая – 50 коп. (в 1893 году одна горностаевая шкура стоила 1,5–3 коп.).
В середине декабря я практически полностью прекратил заниматься различными видами охоты на курообразных. При глубоком снеге можно было отстреливать тетеревов, сидящих на деревьях, прямо с саней, запряженных дрессированными лошадьми и медленно подходящих к птицам на расстояние выстрела, пока охотник скрывается в одном из сооруженных на санях укрытии из веток. Среди охотников ходили рассказы о том, что в ряде деревень, находившихся на расстоянии 40–50 верст, бесчинствовали волчьи стаи. Поскольку на тот момент я лишь однажды имел удовольствие подстрелить волка и мне не хотелось возвращаться в Европу, не попробовав еще один раз сходить на волков, сразу же после появления этих слухов начались приготовления к охоте, которая, как предполагалось, должна была продлиться неделю. Я купил лошадей и сани, и со мной решились съездить два храбрых и опытных немолодых охотника.
