После выхода отношение ко мне не изменилось. От штурмана я узнал, что бумаги из консульства так и не пришли, был только письменный звонок с обещаниями, так что для многих я оставался загадочной личностью, а для капитана и комиссара — головной болью. Соответственно строились наши отношения, комиссар не спускал с меня глаз, а капитан хмурился на палубе ботдека, где я делал зарядку и отдыхал в дневные часы. Так до самой Риги он и не изъявил желания поговорить со мной, что, впрочем, меня тогда не обидело, хотя и убедило в том, что поступать подобным образом в такой ситуации негоже.
Мысли мои были заняты ожиданием встречи с Ригой, женой и детьми, остальное меня почти не интересовало. Северяне не любопытны и сдержаны, особо меня никто не расспрашивал, и я был благодарен им за это. В ночь перед приходом погода резко изменилось, заштормило и даже в море подморозило. Выйдя на ботдек, я поскользнулся на качке и, падая, схватился за леер шлюпки, неудобно вытянулся, и сильная боль в районе операционного шва почти лишила меня сознания. С трудом добравшись до каюты, лег и поднялся только, когда судно ошвартовалось к причалу. Через двадцать минут меня пригласили в кают-компанию. Вместе с пограничниками там находились капитан и помполит. Старший лейтенант держал в руках мой паспорт и стал внимательно вглядываться в мое лицо. Сравнив с фото на документе, он облегченно вздохнул, быстро захлопнул паспорт и спросил: — Фамилия, имя, отчество, год, месяц и день рождения?
Я ответил. Старший лейтенант еще раз сверил фото, и что-то шепнул сержанту. Тот встал, надел шинель, и вышел.
— Пройдите в каюту и подождите, — приказал офицер и сделал знак молодому рядовому с солдатским ножом на поясе. Мы поднялись в каюту, солдатик стал у дверей.
Выяснение затягивалось, я вспомнил, что сегодня суббота. Когда меня в сопровождении сержанта отправили в расположение пограничной заставы в порту, солнце уже село, а сильный гололед покрыл асфальт коркой льда. Сержант, идя за моей спиной, держал руку в кармане, видимо с пистолетом, в другой руке нес мой чемоданчик и от напряжения плохо контролировал равновесие, скользил, чуть не падая. Было холодно без пальто и не по себе, на судне попрощаться со мной не вышли ни капитан, ни комиссар, а второй помощник был занят женой. Дневальная успела сунуть мне два горячих пирожка, завернутых в газету, которые сейчас грели мне руку. Становилось понятно, что на вечерний поезд в Таллин я уже не попадаю.
— Сержант, идите впереди или рядом, у меня бельгийские туфли на подошве, которая не скользит, я не убегу. Не дай бог, разобьетесь, этого мне только и не хватало, — попросил я.
— Вам разговаривать не положено. Еще не известно, кто вы такой? — В его голосе не было сочувствия.
"Хорошо ты меня встречаешь, Родина", — подумал я и почему-то вспомнил отца Андрея: — "Вот вернетесь, и всякое может случиться. Придется вам доказывать, не враг ли вы теперь советской власти, тогда и вспомните меня".
Еще через два часа я сидел у дежурного в здании КГБ на улице Ленина. Майор, в отличие от пограничников, говорил со мной, словно отец, заставил принести ужин и угостил горячим чаем. Просмотрев мои бумаги, записал в дежурный журнал, позвонил по телефону.
— Будешь ночевать у нас. Те, кто должен с тобой разбираться, приедут утром. Фигня какая-то у пограничников в Вентспилсе, отчество твое не сходится в отходной судовой роли, но ты не волнуйся, в нашей конторе и не такие ребусы решают. Спи спокойно до утра.
Меня проводили в комнату рядом с дежуркой, похожую на судовую каюту, только с удобствами в коридоре. Заснуть не удавалось, и я решил выйти в коридор, но дверь оказалась закрытой на замок. Через некоторое время раздался звонок: — Не спишь, штурман, тогда приходи, чайком побалуемся. Дверь сейчас откроют.
Майор указал мне место на диван, поставил на тумбочку чай с бутербродами.
— А я не могу позвонить в Таллин? — спросил я.
— Инструкция, — ответил майор, — и отрицательно покачал головой. — Да и не стоит беспокоить родных, волноваться будут из-за задержки. Моя невестка за три дня до прихода сына из рейса, он у меня как ты, штурман на танкере, места себе не находит. У тебя-то отец есть.
Ночь пролетела незаметно за разговорами, я рассказал ему о своей жизни, он мне о своей. Перед тем, как смениться, майор отправил меня спать, сказав, что следователи придут не раньше двенадцати.
— Ты на них не обижайся. Допрос они тебе учинят по полной форме, работа у них такая. Если старые будут, расскажи об отце, а молодые — лучше про своих друзей да семью. Все равно проверять будут. Счастливо тебе домой добраться. А что морщишься иногда, словно от боли?
Я пояснил насчет операции, и через несколько минут солдат принес мне три таблетки анальгина.
