Капитан менялся на глазах. Из жизнерадостного и энергичного человека ввиду хронического недосыпания и нервного стресса, как теперь говорят, он превратился в легко ранимого, вспыльчивого человека, заводившегося, "как форд", по пустякам. Доставалось от него всем, а штурманам больше всего, особенно старпому Николаю Михайловичу Гусеву, который не нашел ничего лучшего, как попивать горькую. Вторые помощники менялись, словно перекладные на перегонах, что создавало немалые для нас со старпомом трудности, ведь им каждый раз приходилось объяснять особенности работы и знакомить со стивидорами.
Мне доставалось от капитана меньше, чем старпому, но приходилось нелегко. На меня дополнительным грузом ложилась роль переводчика, кроме стивидоров Франца и Рольфа, английским из грузчиков никто не владел. Оба этих весьма важных лица при погрузке, увы, были людьми пьющими, причем пили умело, много, и всегда. Мне стоило больших усилий, чтобы не пойти по стопам старпома, спасал нарзан и ессентуки, которые я выдавал за "крепкое", наливая в рюмку. Именно тогда я научился спать, капитаны говорят — отдыхать, не раздеваясь, бережливо используя свободное время. Про дневник вспоминал редко и вносил в него только короткие записи, надеясь в будущем восстановить упущенное.
Линейное плавание требовало большого числа перешвартовок в портах, при которых положенное место было на мостике, и капитан привык ставить меня на руль, что позволило в совершенстве познать управляемость судна, его маневренные элементы. Яхимович это оценил и однажды доверил мне командование перешвартовкой в Клайпеде из одного бассейна в другой. Линейные капитаны в Риге и Клайпеде делали такие операции без лоцмана. Получилось неплохо, и с тех пор он доверял прешвартовку мне наравне со старпомом, в том числе и в случае своего отсутствия на судне.
В январе, перед самым Рождеством, мы с грузом стального судостроительного листа и хлопка вышли из Риги на Гамбург. Шторм застиг нас при подходе к острову Борнхольм, мороз усиливался, сильная бортовая качка грозила смещением груза, но капитан решил продолжать рейс и от предложения старпома стать на якорь под прикрытием острова отказался. Из-за сильного северо-западного ветра и волнения началось интенсивное обледенение, брызги с мокрым снегом доставали до верха мачт, на запасе остойчивости это не слишком сказывалось, с металлом она была избыточной, но судно под тяжестью льда все больше садилось в воду и кренилось на правый борт. Старпом послал меня поговорить с капитаном, который, к удивлению, за последние четыре часа на мостик не поднялся.
Я обнаружил его на кровати в полубессознательном состоянии. Рядом лежали таблетки валидола. Доложил старпому, вызвал электромеханика Валерия Шаврака, который был диабетиком и умело владел шприцем. Радист связался по радио с ГДР, получил рекомендацию врача. Из медикаментов на судне оказались на этот случай анальгин с амидопирином, ввели подкожно 20 % камфорное масло. Через час капитан пришел в себя и приказал продолжать движение по назначению, отказавшись от помощи медиков ГДР.
Когда мы подошли к месту принятия лоцмана у плавмаяка "Киль", судно имело крен более десяти градусов на правый борт, и лоцман отказался подниматься на борт. В шлюз канала вошли, едва не задевая надстройкой ворота, из шлюза выводили буксиром и поставили к причалу, где всю ночь нас отливали горячей паровой водой, а весь экипаж окалывал лед с правого борта. Подравняли крен до 5 градусов. После чего нам разрешили следовать дальше.
Пришли по назначению вместе с оттепелью и через день начали выгрузку. Капитан категорически запретил говорить о болезни, держался мужественно, и даже среди экипажа не все знали о происшествии. С приходом в Ригу ему прибыл на замену Соколов Евгений Иванович, который с первого рейса назвал линию "инфарктной", чем предсказал судьбу не одного капитана.
Новый капитан был демократом, его мало интересовал экипаж, общался он в основном со штурманами и стармехом. Любил хорошую компанию, весело погулять в советских портах. Моря опасался, не стесняясь говорить, что оно его не любит. Через месяц запросил замену.
Кальювее Олев Андреевич с типично эстонским спокойствием провел на судне три месяца, появляясь на капитанском мостике только после прихода лоцмана, полностью предоставив нам проявлять инициативу. Фактически судном командовал старпом, что впоследствии сыграет с ним злую шутку.
