Нам был представлен новый замполит, молодой и дрожащий от нетерпения отличиться в другой ипостаси, неполучившийся старший помощник. Яхимович встал на дыбы, сел на самолет и полетел в Таллин. Вернулся почерневший и ни с чем, после чего молодой комиссар распустил хвост. На переходе Клайпеда — Гамбург он устроил два собрания, на которых не постеснялся заявить о нашем низком морально-политическом уровне.
Второе собрание проходило после выхода из Хольтенау, до Гамбурга оставалось три-четыре часа хода. На моей вахте капитан из каюты не выходил, и я попросил электромеханика Велерия Шаврака проведать капитана. Тот влетел на мостик через полминуты со словами: — "Капитан умирает". Спустился в каюту, Эдуард Болеславович лежал без сознания, глаза не реагировали на свет.
Сообщили по радио на лоцманскую станцию, быстроходный санитарный катер подошел через восемь минут, а еще через пять с капитаном унесся в сторону Гамбурга. Мы не успели ошвартоваться, как нам сообщили, что у капитана обширный инфаркт и лечение займет не менее двух месяцев.
Поднявшиеся на борт эмиграционный и таможенный офицеры обратились ко мне со словами: — "Guten мorgen, kapitan", первыми произведя меня в это почетное звание. Учитывая сложившееся положение, отказываться от него не стал, но выпить рюмку за нового капитана отказался.
В два часа дня в конторе агента состоялся телефонный разговор с начальником пароходства. Тот, спросив, справлюсь ли я с новыми обязанностями до возвращения в Ригу, известил, что они будут ходатайствовать об этом перед капитанами портов Гамбурга и Бремена. Капитан порта прибыл к вечеру с хорошо знакомым старшим лоцманом. Выпили рюмочку за здоровье Яхимовича, я ответил на пару вопросов. Со словами "Keine Problem" они покинули судно, пожелав мне хорошего рейса.
Шесть суток капитанства особого впечатления на меня не произвели, в каюте капитана только принимал власти, остальное время проводил на мостике и в своей старпомовской. Экипаж прекрасно понимал, что с малым стажем плавания мое пребывание временное, но все же попросили воспользоваться положением и серьезно поговорить с комиссаром. Ради полезного дела согласился.
Первый помощник вошел в каюту капитана уверенно, с легкой ухмылкой, что не осталось незамеченным мной и секретарем парторганизации шестидесятилетним стармехом Панайотти Леонидом Георгиевичем, начавшим свою работу на море еще в Добровольческом флоте царской России.
Исходя из того, что лучшая защита — нападение, новый комиссар решил перехватить инициативу: — Если вы считаете, чем-то я виновен в болезни капитана, то ошибаетесь, — резво начал он. — Я такой же судоводитель, как вы, — обратился он ко мне, — и прекрасно понимаю, что это с ним не в первый раз.
Стармех даже подпрыгнул от возмущения: — Ну, ты комиссар и штучка! Кто тебе успел накляузничать, этот…? — Он назвал фамилию одного моториста, известного нам информатора. — Ты с чего работу свою начинаешь, рогалик недоделанный? На чем хочешь авторитет заработать, на несчастье человека?
— Подожди, Леонид Георгиевич, пусть человек выскажется, — заступился я за комиссара, но тот понял это по-своему:
— Вы и.о. капитана, и я не обязан обсуждать с вами вопросы относительно моей работы и назначения, а старший механик вообще для меня не указ.
— Это я-то, коммунист с 1923 года, для тебя не указ, щенок? Я, который во время войны четыре раза тонул и едва выжил от ранений. Меня секретарем парторганизации уже лет пятнадцать выбирают, а ты на меня поддувало раскрываешь!
Пришлось успокоить старика и попросить выйти.
Я смотрел на сидевшего напротив молодого парня лет на пять старше меня. Не знал его биографии, но он казался знакомым, таких, самоуверенных до наглости, после войны много понаехало из эвакуации. Они были сытые, гладкие, лучше нас одеты, более грамотные и, как правило, всегда ходили в отличниках. Но на деле оказывались пустыми, трусливыми, во многом не приспособленными к коллективному общению, и даже девчата предпочитали им нас, парней с улицы.
— Вам не кажется, что вы сейчас совершили ошибку, которую, я думаю, вам уже не поправить, — сказал я и заметил, как он вздрогнул. — Зачем же вы с места в карьер, не поняв, что экипаж лишился сразу двух своих лидеров? — продолжил я. — Неужели вы действительно думаете, что вот так, без особых усилий, замените вашего предшественника, которого иначе, как папа, на судне и не называли?
Он продолжал смотреть на меня прежними глазами, делая вид, что не понимает, и стало ясно, что говорить с ним бесполезно.
— Послушайте, — назвал его по имени, — где вы были во время войны?
— А зачем вам это? — Он помедлил и затем, словно делая одолжение, произнес: — В Ташкенте. Мой отец был директором эвакуированного Минского театра, а мать всю войну проработала в партийных органах.
— А как же вы оказались на флоте?
— Окончил Высшее Ленинградское мореходное училище, — с гордостью произнес он.
