Первый день работы на судах явился поводом для рождения морской байки. Как и в местах заключения, в процессе ознакомления с судном зашел он в матросский кубрик парохода. Кубрики старых судов для нижних чинов, как правило, освещались скудно, и когда Комраков впервые с трудом разглядел этот стальной ящик с двухъярусными койками, повеяло чем-то родным и привычным. Однако его поразил беспорядок, кубрик готовили к покраске, переборки и койки были загрунтованы суриком, на полу разбросаны сапоги, в углу стопкой лежали матрацы. Непорядок! И дрожа от возмущения, обращаясь к старпому и боцману, он произнес как можно строже:
— Это что за бардак в камере? — И, заметив удивленный взгляд старпома, добавил: — Кровь на стенах, бахилы не убраны.
Мне при появлении Комракова стало ясно сразу, что в искренности комиссару не откажешь, хотя обычно искренность для людей его профессии носила весьма затейливый характер, и чаще всего с подтекстом. Но этот человек был открыт полностью — что думал, то и говорил. В эпоху хрущевской "оттепели", когда многие вдруг заговорили о демократии и репрессиях, Дмитрий Степанович, не скрывая, заявлял во всеуслышанье:
— Диссиденты — это болтуны и предатели, они продадут страну, если их вовремя не пересажают. На фронте такие первыми перебегали к немцам. Хрущев всегда много болтал, черт знает что. Посылал на верную смерть людей тысячами, а сам всегда сидел в тылу, за линией фронта. Я в Сталинграде воевал, но там его не видел, а теперь он говорит, что с нами в бой ходил, вот так он себе Победу присвоил. А еще взял и отдал хохлам исконно русские земли, сделал обрезание России, из-за которого еще наплачутся русские люди. Это ж надо такое сотворить — в России хлеба не стало вдоволь. У меня на Тамбовщине сады вырубили, свиней не держат, даже с кур налоги берут. Всю Россию кукурузой засеял.
— А вы не боитесь, что вас за такие разговоры кто-нибудь заложит, и тютю на Воркутю, — прерывает его радист.
— А там что, не русские люди живут? Там порядочных людей не меньше, чем на свободе.
— Так почему же они там? — не унимается радист.
— А потому, что такие, как ты, их закладывают.
— А вы, Дмитрий Степанович, никого не закладывали? Строчите, небось, по ночам, — вступает в разговор стармех Саша Кацубо. Комиссар к удивлению отвечает спокойно:
— Я не строчу и не стучу, а на пишущей машинке до сих пор печатать не научился. А знаешь почему? На клавиши нажму, а она — стук, проклятая, и сразу вспоминаю — так стучали в трибунале, на допросах, и тот стук на всю жизнь в сердце останется.
— Так почему же вы за Сталина заступаетесь, — спрашивает радист, — это ж он приказы издавал.
— Дурак ты еще, маркони, — горько качает головой комиссар, — он их для генералов издавал, такие, как Хрущ подписывались, а уж исполняли их по-своему.
Особенно переживал он развенчание культа личности:
— Это он свою вину заглаживал, за Сталина прятался, все на него свалил. Культ личности развенчал, а народ обманул. Обещал коммунизм, а сам огромный во всю Россию колхоз собирался построить. На Руси без царя нельзя, послабление царской власти всегда к смуте приводило. Вот и не усидел в Кремле, развенчанием культа Сталина против себя не только генералов настроил, но и всех патриотов, в ком еще национальная гордость жива, и демократы его защищать не стали, им милее та жизнь, что за бугром.
Мне рассказали, что когда сняли Хрущева, радости комиссара не было границ, он ее не скрывал и впервые попросил у капитана бутылку водки.
— За такой день мне выпить нужно, за избавления России от супостата. Правда, и новый того же племени, но надеюсь на лучшее. Вот выйду на пенсию, непременно напишу ему, пусть обратно вернет Крым и русские земли. Эта тема постоянно беспокоила комиссара, который был влюблен в Потемкина и не скрывал своих чувств:
— Потемкин после Ивана Грозного и Петра Первого больше всех о русских землях беспокоился. Он Крым России вернул и все северное побережье Черного моря.
— Да что вы так волнуетесь за Крым, Дмитрий Степанович, ведь не туркам же отдали, — пытаюсь успокоить его я
— Молодой ты еще, Михалыч, еще в сорок четвертом отбирал я листовки под Львовом, в которых бендеровцы призывали бить "москалей" и отобрать у них "исконно украинские земли" вплоть до Ростова вместе с Кубанью. Если так дело дальше пойдет, они пол-России оттяпают, да еще нам счет предъявят, а уж прибалты — в первую очередь.
— Но с бендеровцами давно покончено, — говорит стармех, которому слово "хохлы" не нравится.
— А ты поезжай во Львов и потолкайся на бульваре у театра вечерком, послушай, что старики да студенты гуторят, вот тогда и убедишься, о чем они мечтают. Хрущ бендеровцев реабилитировал, они еще свое возьмут. Я их по лагерям хорошо знаю, у них для москалей слов нет, только пуля, шашка да нагайка.
