— Вот ты бы меня выбрал? — спросила внезапно. Я растерялся. Она, заметив это, продолжила с горечью: — Вот видишь? Так и другие. Только побаловаться, а мне надо жизнь свою устроить, не хочу, как мать, всю жизнь под первыми встречными валяться в нищете да в грязи. Ты ведь сам-то из состоятельных будешь, мне Надежда Андреевна про твоих родителей рассказывала. А у меня за спиной мать в психушке да братишка десяти лет в детдоме. А у Семена Марковича жена умерла и дети разлетелись, кто куда. Он один в профессорской квартире из пяти комнат. Такая, как я, ему только и нужна. Другая бесплатно убирать да стирать за ним не будет, а я всю жизнь, извини, гавно да блевотину дома убирала. Мне не привыкать. Он же мне обещал прописку сделать и хозяйкой в доме предлагает быть. А что толстый да неряшливый, то это дело поправимое.
Я совсем растерялся и не знал, как ее упокоить, видя, что она все больше и больше распаляется.
— Да что ты, Таня, обидеть тебя не хотел. Да ты ведь красивая, — почему-то сказал я. — И все у тебя есть. Ладная ты, быстрая, трудолюбивая.
Теперь удивилась она: — Да ты никак свататься решил? Ну и что ты мне предложишь? Увезешь меня с собой в Эстонию и куда меня там денешь?
Я молчал.
— То-то, — сказала она. — Все вы одинаковы. А Семен Маркович надежнее, он знает, что другая к нему в сожительницы не пойдет — работы много, да и денежками он сорить не любит. А мне, главное, в городе остаться, брата сюда забрать. Он без меня пропадет. Мать женщина конченая, больше года не проживет. Всего сорок два кило осталось, а была в теле, красавица, певунья. А водка да мужики сгубили. Говорят, сначала-то офицеры заглядывались, предлагали увезти с собой к месту службы, а она выбрала гармониста. Это был мой папашка. Только и умел в жизни, что пить да гулять. Закружилась она с ним, пока дурных болезней не нахваталась, а узнала — запила по-черному, пока совсем не спилась. Братишку я должна забрать. Больной он очень, через это на медицинский пошла. Спасибо, директорша школы нашей сама меня в институт привезла, без нее мне бы не поступить. И братишку на время пристроила.
Она встала, поправила одеяло и, пристально глядя мне лицо, произнесла: — А вообще хороших людей на свете мало. Вот Надежда Андреевна хотела меня у себя прописать. Сколько ходила, бесполезно — в лимит не вхожу. Чужая здесь, значит, ненадежная. У Семена Марковича друзей много, им все под силу. Вот и выходит, что судьба мне под ним лежать, — почти со слезами закончила она и выскочила кухню.
Я разделся и лег. То ли от ее слов, то ли оттого, что немного подремал, спать расхотелось. Чувство вины охватывало меня все больше и больше. Черт дернул лезть со своими расспросами? Какое право имел вмешиваться в чужую жизнь? Даже извиниться не успел.
Повернувшись лицом к спинке дивана, стал думать о то, что скажу завтра моей учительнице, но одновременно прислушивался к тому, что происходит в квартире. Мне показалось, что Татьяна плачет. Потом дверь на кухню закрылась со скрипом, и по шагам определил, что Татьяна прошла в ванную комнату. Охватило предчувствие, что она обязательно вернется ко мне. Легкая дрожь охватила меня, я вспомнил ночную незнакомку в Лиепае и понял, что сопротивляться не смогу.
Ждал еще довольно долго, и уже решил, что ошибся, когда почувствовал, как она садится на край дивана. Молча подвинулся, освобождая ей место. Она, видимо, подумала другое.
— Не бойся, морячок, я не девочка. Один такой же поматросил и бросил, но я на него не в обиде. А ты мне люб, тебя сама приласкать хочу.
… Мы уснули под утро, а когда я проснулся, ее уже не было. На столе стояла накрытая полотенцем кастрюлька с блинчиками, утренний столовый прибор и лежала записка:
Такая краткость меня смутила. Что теперь будет? Что скажу моей учительнице, ведь скрыть от нее случившееся вряд ли удастся? Не притрагиваясь к еде, выпил чаю и пошел на рынок за цветами. Купив красивую ветку белой сирени и несколько яблок, я отправился в госпиталь.
Надежда Андреевна лежала в четырехместной палате и увидела меня сразу, как вошел. Было видно, что она меня ждала, наверное, Татьяна уже позвонила дежурной сестре. Совсем седая и сильно похудевшая, учительница уже не выглядела строгой и властной женщиной, только глаза по-прежнему оставались пытливыми и внимательными. Ветка сирени привела ее в восторг, она очень любила именно такую, называя ее символом любви и белых ночей. Обняв меня, прижалась щекой и произнесла, обращаясь к другим больным: — Пока мы здесь лежим, наши мальчики становятся мужчинами, — и потерлась о мое небритое лицо.
— Какой у вас большой внук, — произнесла соседка по койке.
