Контролировал погрузку груза в трюма второй, грузовой помощник капитана, но при погрузке леса, которая длилась несколько недель круглосуточно, ему одному это было не под силу, и приходилось следить за грузчиками и нам, матросам. Слава богу, тогда нас на судне было достаточно, и мы могли проявить максимум рвения по-очереди. За погрузку и крепление каравана отвечал старпом как за особо важные операции. Наш капитан при всех прочих качествах был хитрецом и, зная о предстоящих рейсах на Белое море, попросил в кадрах нового старпома, перешедшего к нам из Северного морского пароходства Юрия Ивановича Стрежнева, имеющего большой опыт перевозки пилолеса.
Приход этого человека на судно ознаменовал новый период, когда наш "старик" временно изменил тактику руководства экипажем, отдав на откуп старшему командному составу освоение нового района плавания и новых технологий перевозки. Из непререкаемого и жесткого руководителя он превратился в снисходительного советника, который только в исключительных случаях принимал руководство на себя, а в остальное время ограничивался наблюдением за подчиненными. Грамотные действия поощрялись едва заметным кивком головы или словами "ну-ну", в случае сомнения следовало молчаливое удивление, как правило, без подсказки правильного решения. Теперь я понимаю, что это был наилучший способ переложить на старпома значительную часть ответственности, выиграть время для поиска правильного решения без потери непререкаемого авторитета.
Мне кажется, что Юрий Иванович и старший механик были удовлетворены этим и последовательно, не торопясь, перехватывали инициативу в решении многих вопросов, за
что ранее можно было схлопотать солидный нагоняй. Нас, нижних чинов, как говорили в старину, это тоже устраивало, поскольку оба командира были более демократичны и справедливы. Как узнаю позже, имелась и другая более веская причина такому перевоплощению — руководство утвердило план выдвижения Стрежнева в капитаны на "Сулеве", а наш капитан готовился к назначению на новые, более крупные суда, куда, без рекомендации на свое место старпома, он вряд ли бы попал.
О старшем механике Гусеве Сергее Николаевиче я расскажу подробнее после, а вот о Стрежневе, вместе с которым в последствие капитанами мы будем плавать на судах Западно-Германской линии, стоит коротко поведать сейчас.
Вся внешность этого человека с первых минут располагала к себе. Чисто русская красота, умение держаться просто, но без излишней скромности, общительность и доброжелательность дополнялись искренностью, за которыми было трудно разглядеть его
стремление к капитанской должности. Всеми своими действиями он словно пытался убедить, что для него в жизни самое главное — красивая жена, чудная дочка, любимая работа и музыка, которую очень любил и неплохо играл на клавишных инструментах и баяне. Все вместе создавало ореол моряка-интеллигента, для которого более важно духовное, чем материальное, и карьера как бы уходила в тень, на второй план. Свое свободное время, а его было не так много, он уделял музыке, одновременно стараясь подчеркнуть стремление ко всему новому, что касалось области культуры. Всегда чистенький, аккуратный, гладко выбритый, с запахом хорошего одеколона, он все же не казался человеком из другого мира и мог пригубить рюмку в каюте рядового состава, поговорить "по-душам". При этом никогда ничем не злоупотреблял.
Благотворное влияние его на капитана было на первых порах ошеломляющее и заставило волей-неволей задуматься даже тех, кто особо в чудеса не верил. К последним относился и я, с некоторым сомнением наблюдая наступившую на судне картину благодушия и успокоенности. Но оно было недолгим и причина смены отношения ко мне вскоре стала понятной. С выходом в Северное море после вахты я был вызван в каюту капитана, и когда вошел, то увидел скромно накрытый стол, но с французским коньяком. Капитан и старпом, одетые в белоснежные рубашки, сидели несколько напряженные, но встретили меня радушно, словно я был именинником. От неожиданности растерялся и собрался удрать, но был остановлен твердой рукой старпома.
— Садись, нам нужно поговорить, — он поставил стул так, что я оказался напротив капитана. Только тут заметил, что рядом с прибором Сейдбаталова лежит бланк радиограммы, и нехорошее предчувствие заставило меня замереть. Старпом молча наполнил бокалы, положил мне на тарелку бутерброды, налил в стакан с подстаканником кофе. Мне с каждой секундой становилось все хуже и хуже, глаза начало застилать туманом. Неужели разбился отец? — почему-то подумал я, и услышал, словно издалека слова капитана: — Держись, — впервые он назвал меня на ты. — Не стало Надежды Андреевны, сообщает тебе тетя. Вчера похоронили. Не знаю, кем она была для тебя, но видно все же очень дорога, раз решились дать радиограмму в море.
