Так неожиданно узнал я причину разногласий родителей и, разумеется, остался на стороне отчима. Мать до отъезда несколько раз пыталась жаловаться на отца, но я отмалчивался, а когда она завела разговор о моем переводе в Азовское пароходство, ответил жестко, однако не обижая: — Я люблю вас всех, но у меня теперь своя семья, за которую в ответе. Я, сам выбрал Таллин и никогда, ни при каких обстоятельствах его не сменяю. Там теперь мой дом и работа.
— Конечно, — обиженно надув губы, сказала мать, — у Анны Яковлевны и Ивана Ивановича такая квартира, где уж нам до них!
Меня это сильно разозлило, и я погорячился: — Ты плохо обо мне думаешь, мама. Да, у них есть все, но ты меня не поняла. Они здесь не при чем. У меня своя семья и будет свой дом, я ничего не пожалею для этого и уверяю тебя, что это будет уже скоро. Что касается отца, не жалуйся, здесь я тебе не помощник. Он не одну войну прошел и не где-нибудь, а в авиации. У него стаж тридцать шесть летных лет на истребителе, и он имеет право отдохнуть, к тому же ты знаешь, что со здоровьем у него неважно. Он любит меня, и я никогда не посмею сомневаться в его правоте, да и делить вам нечего, уже столько лет вместе.
— Он сам убивает свое здоровье, — огрызнулась мать.
Мне очень хотелось добавить, что она делает это тоже очень успешно, но сдержался.
Утром, Валентина сообщила мне, что мать проплакала всю ночь, Мне было жалко ее, но еще более обидно за отца, наверное, не только из-за мужской солидарности — это было искреннее сочувствие в благодарность за то многое, что он для меня сделал.
После моего отъезда отчим помедлит с уходом с работы и, пытаясь научиться изготовлять инструменты не хуже старых слесарей, работая на станке, потеряет три пальца правой руки, отчего уже никогда не сможет играть на гитаре, перестанет петь свою любимую:
БОЦМАН
По возвращении в Таллин меня ждал сюрприз — назначение на "Сулев" боцманом, причем по желанию Сейдбаталова. В начале я решил отказаться, но, подумав, согласился: когда, где и как не в этой должности доказать капитану, что он был неправ. Однако доказывать не пришлось, судном командовал сначала Стрежнев, затем, на время отпуска, его заменил капитан Х. Лийдеман.
Сказать, чтобы в новой должности мне пришлось напрягаться, было бы неверно, я хорошо знал судно, командный состав и экипаж, они, за небольшим исключением, так же хорошо знали меня. Рейсы были непродолжительными, осень стояла спокойной, без штормов, и не доставляла много хлопот. Основное время занимали подготовка трюмов, работа с грузовым устройством, поддержание хорошего внешнего вида судна и уборка. Оставалось достаточно времени и на совершенствование навыков штурманской работы, глубокое изучение радионавигационных приборов, судовой бухгалтерии. На мостике мог появляться в любое свободное время, оба капитана это поощряли и охотно делились опытом.
Именно тогда я начал самостоятельно вести систематическое планирование работ на палубе, с ежедневной оценкой качества их выполнения каждым матросом и с отметкой о любых замечания командного состава. Так появился у меня еще один дневник — рабочий, который и впоследствии буду вести регулярно, работая в любой должности. Стоит ли говорить о том, что это сослужит мне немалую службу в дальнейшем.
Судно постепенно покидали те, кто вышел в штурмана. Ушли Г. Онищенко, И. Ловецкий. Матросов-выпускников училища становилось все меньше и меньше, флот пароходства быстро рос, вместе с ним росли и люди.
Мне очень понравился наш новый капитан Хари Эльмарович первый капитан-эстонец, с которым мне довелось встретиться. Спокойный, сдержанный, неторопливый, он всегда доброжелательно относился к экипажу и особенно к молодым штурманам, беспокоился об их непререкаемом авторитете, никогда не повышал голоса и не позволял этого делать другим. Вывести его из равновесия не могло ничто — ни штормовая погода, ни туман, ни ошибки судоводителей. Он появлялся на мостике тогда, когда это было необходимо, и его появление не вызывало у других смятение или чувства неудобства. Та же атмосфера воцарилась в кают-компании и в целом на судне. Он очень умело держал дистанцию — был рядом, но не допускал панибратства. Страх перед "высшей властью" сменился уважением, и сразу же, как ни странно, значительно сократилось число нарушений.
