Первой опомнилась жена, и, чего я не ожидал, бросилась на защиту: — Как вам не стыдно, товарищ капитан? Постыдитесь хотя бы женщины, если можете так кричать на своих штурманов.
— Молчать на моем судне, иначе прикажу выставить на берег. Проводят в каюту всяких б….й, а я их должен выслушивать!
Не знаю, как я вытерпел, но удержался и лишь попросил его закрыть двери с другой стороны. К этому времени в коридоре уже стояли стармех и старпом, и, увидев их, капитан вышел, продолжая ругаться в мой адрес. Когда я закрыл дверь, жена горько заплакала, ей, выросшей в семье, где отец ни разу не повысил голоса на мать и детей, было не по себе.
Решив, что не останусь больше на этом судне, я стал собирать вещи, жена молчала. Проверив свое имущество, подписав список, забрав свои документы, поднялся к старпому, сдал ему судовую кассу и вместе с женой направился на вокзал. До поезда оставалось два часа, мы купили билеты и зашли в ресторан. Волнение утихло, мне стало совершенно безразлично, что будет дальше. Усталость, напряжение и бессонница многих дней, нервное потрясение навалились на меня огромной тяжестью, я с трудом боролся со сном и слабостью и не заметил, как рядом сел старпом. Слышал его голос, он заказал два коньяка, бокал шампанского жене. Я подумал — по какому поводу он собрался праздновать?
Коньяк и горячий борщ вернули меня к жизни, а после крепкого кофе мне почему-то стало жаль расставаться со старпомом. Когда я заметил, что жена открыла чемодан и старпом перекладывает к себе в портфель мои рубашки и белье, я сказал, глядя на неё: — Хорошо. Остаюсь, но только на рейс, пусть мастер не думает, что я струсил. — И, поглядев на улыбнувшегося старпома, согласился на два рейса.
— Я так и думал, что ты нас не бросишь, — сказал Марченков, — стармех готов был двинуть за тобой следом. Потерпим, думаю, ждать теперь осталось уже недолго.
Рейс Вентспилс — Хальмстад — Лиепая прошел в томительном ожидании. Капитан очень редко показывался на мостике, часто пропускал часы приема пищи, осунулся и выглядел потрепанным. Целыми днями из каюты раздавался стук печатной машинки, и если бы не плохое владение печатью, капитан мог за это время написать солидную книгу. Капитан вообще многим владел очень плохо, начиная с русского языка и кончая умением одеваться и держаться. Он относился к людям, в устах которых мат кажется грязным и отвратительным, но не хотел признаваться и в этом, отлично понимая свои недостатки, пытался выкрутиться из неловкого положения любыми средствами.
Не могу утверждать, что многие крылатые фразы, такие как "Мистер пайлот, плииз колбас",(вместо кушайте бутерброды с колбасой, или излюбленное "Ай эм балласт", вместо, мое судно в балласте, впервые сказаны им, но я слышал многое, от чего лоцмана не могли сдержать улыбки или оставались в недоумении. Вот он хочет спросить лоцмана, клюет ли здесь на рейде рыба, и рождается потрясающая фраза: "Мистер пайлот, фиш-рыба хия плейс хам-хам", при этом для убедительности он запрокидывает голову и, изображая скрюченным пальцем рыболовный крючок, подпрыгивает и пытается схватить его губами. Рассказывая о своей дочери, которая занимается балетом, он становится на цыпочки, прикладывает оттопыренные ладони рук к бедрам, изображая юбочку и пройдя несколько шагов на носках, говорит:
— Май смол вайф, подразумевается дочь, из балерина и уже танцен вайт лебедь. — Он показывает, как умирает "вайт лебедь", не замечая, что я выскакиваю пулей на крыло мостика, а рулевой закладывает такой "крендель", что лоцман грозит ему пальцем. К сожалению, я записал немногие его "афоризмы", да и те затем уничтожил, так как не хотел оставлять в памяти никаких воспоминаний, связанных с этим человеком. Судном теперь командовал фактически старпом, но, как и впоследствии, делал он это скромно и без шума. За сутки до прихода радист шепнул, что мне почему-то одному едет замена. Как ни странно, у меня не возникло тревоги, — будь, что будет, подумал я и стал готовиться к отъезду. Капитан с приходом сошел с судна с портфелем, раньше с ним его никто не видал.
— Понес к комитетчикам трактат о бунте на мятежном "Баунти", — прокомментировал стармех, — значит, и мне пора собираться. — Мирошкин кинулся за капитаном, но тот что-то коротко сказал ему и указал на судно.
— Ах, так, тогда он еще пожалеет, — произнес комиссар, вернувшись, и все поняли, что капитана он готов продать.
В Таллин я ехал, стараясь не думать об "Уральске", но это удавалось с трудом, меня тревожила судьба Марченкова. Побыв день дома, с нерадостными мыслями пришел в отдел кадров. Дорофеева, как мне показалось, посмотрела на меня хмуро и, не глядя в глаза, спросила: — Что это вы там накуролесили? С утра начальство и партком вылетели в Лиепаю разбираться.
Я молчал, но она ждала ответа.
— Раз полетели, значит разберутся.
— А ты уверен, что разберутся справедливо? Начальству в ваши души лезть не резон, вас много, всех не рассудишь. Не хочешь говорить, не надо. Ты мне только скажи, Виктора Степановича команда не подставит? — В последних словах я уловил тревогу за старпома.
