Капитан появился на мостике после швартовки, как ни в чем не бывало, но мы уже понимали, что на этот раз все закончится гораздо серьезнее. Осведомители капитана, а их на судне было достаточно, наверняка донесут, что говорилось о нем на мостике и в машине, а сторонники старпома готовы постоять за него ради лучшего будущего, и раскол экипажа предотвратить не удастся. Все смотрели, на чью сторону станет комиссар, который таким началом работы на море был совершенно раздавлен и никак не мог опомниться.
Я почему-то был твердо уверен в том, что первый удар обрушится на меня, трогать Марченкова в такой обстановке неразумно и после всего произошедшего он капитану не по зубам, а вот на моем примере приструнить других — полный резон. На всякий случай я собрал вещи, проверил заведывание, посоветовался со старпомом, попросив, чтобы он за меня не заступался. Однако Виктор Степанович не согласился и заявил, что сам знает, что ему делать.
Мы с радистом проводили свободное время за ремонтом радара, и когда после неоднократных неудач на его экране засветились берега фьорда, у нас невольно вырвалось дружное ура, которые поддержали чиф и старший механик. Капитан влетел на мостик, словно смерч и, еще не зная причины торжества, схватил стоявшую на штурманском столе бутылку со спиртом, которым мы промывали от соли контакты и детали радара.
— Нажрались средь бела дня, при исполнении служебных обязанностей в иностранном порту и устроили дебош! — Дальше следовало нецензурное.
— Да вы, что, товарищ капитан, это же чистое хамство, можете нас обнюхать, — обидчиво произнес радист.
— По-твоему это я пьян? — У капитана сжались кулаки, он уже не обращал внимания на возмущенных старпом и стармеха. — Что смотришь красными наглыми глазами? Вместе с третьим штурманом жрал!
У меня глаза тоже были красными от бессонницы и дыма паяльной кислоты.
— Да трезвые они, трезвые, — тихо, но решительно вступился старпом. — Спуститесь в каюту, пожалуйста, товарищ капитан, не место на мостике устраивать разборки.
Капитан онемел, лицо налилось кровью еще больше, казалось, что его вот-вот хватит удар. Внезапно он обмяк и молча вернулся в каюту.
Рубикон был пройден, и это понимали не только штурмана. До возвращения в Вентспилс капитан не разговаривал ни с кем, что-то стучал на пишущей машинке в каюте, изредка появляясь на мостике.
В те времена на судах еще не пользовались радиотелефонной радиосвязью, и о прошедшем рейсе обычно докладывали из порта по междугородному телефону. Это была прерогатива капитана, и узнать, что он доложил на этот раз высшему начальству, не имелось возможности. Марченков принципиально не сходил на берег во избежание обвинений в том, что он нажаловался на капитана, поскольку было ясно, что пусть не сейчас, но обо всем в пароходстве со временем станет известно, для этого на каждом судне имелись тайные "доброжелатели".
Ко мне, впервые после родов, приехала жена. Приехала без вызова, сказала, что очень волнуется из-за плохого предчувствия. Стоянка была короткой и на следующий день по-полудни, я должен был ее проводить. Капитан отсутствовал всю ночь, пришел он в десятом часу и по судовой трансляции заставил первого помощника собрать всех коммунистов судна на партийное собрание. Их на судне было семеро, но на собрание по приказанию капитана пригласили также штурманов. Когда все собрались, комиссар дрожащим голосом объявил повестку дня: "Обсуждение поведения в рейсе коммуниста Марченкова, порочащее звание члена партии".
Кто надоумил капитана на этот шаг, неизвестно, но глупее ничего придумать было нельзя. Первым возмутился стармех, он сказал, что такие вопросы согласовываются заранее, как-никак он секретарь парторганизации, и задал вопрос Мирошкину, согласован ли этот вопрос с партийным комитетом пароходства. Тот ничего вразумительного ответить не смог. Тогда бразды правления взял в руки капитан, и было видно, что часть коммунистов заколебалась. Как вести себя в подобных ситуациях, меня учили еще во времена, когда я состоял членом райкома комсомола в Ленинграде, и я решился: — Разрешите вопрос секретарю парторганизации и первому помощнику? — Получив утвердительный ответ, сказал, как можно спокойней и убедительней: — Судя по всему, на повестке дня персональное дело коммуниста Марченкова. Согласно устава партии такое собрание не может быть открытым и свое присутствие на нем я считаю неправомочным, а посему прошу разрешения у секретаря покинуть кают-компанию, — И, не дожидаясь ответа, вышел. То же сделали остальные беспартийные.
Прошло меньше часа, как ко мне в каюту ворвался капитан. Жена сидела на кровати, я у столика заполнял судовой журнал. Ударив из всей силы по столу кулаком так, что чернильница подпрыгнула, опрокинулась, залив почти всю страницу журнала, он начал истошно орать и материться, несмотря на присутствие жены. Я молчал, сдерживаясь из последних сил, Он кричал долго о том, что я з….нец, р…..дяй, и многое другое. Было видно, что если прерву его, он меня ударит.
