Дата. Подпись.
Протянув лист вышедшей Евгении Ильиничне, быстро пошел вниз, с явным намерением в этот дом уже больше не появляться. Душила горькая обида, в душе бурлил штормовой прибой, пересохло в горле. Я едва успел дойти до трамвая, как меня догнал один из ожидавших очереди матросов.
— Дорофеиха срочно зовет, — запыхавшись, произнес он. — Приказала не возвращаться без тебя. Ты уж меня-то не подводи, — попросил он, видя, что я собираюсь уйти.
В кабинете инспекторов Дорофеевой не было. Сидевший за соседним столом новый, стажирующийся инспектор Захаров, улыбаясь, произнес: — Ну, штурман, и выдал ты пенку! Это ж надо! Я-то Ивану Алексеевичу твое заявление, не врубившись, отдал на подпись, ну он и подмахнул, не глядя. Евгения Ильинична как прочитала, всех на уши поставила, сейчас в Службе мореплавания Гольдштейна пытает. Горой за тебя стоит, не верит, что ты капитана на три буквы послать можешь.
— А я и не посылал.
— Ладно, ладно. Посылал, не посыл, Ильинична разберется, ее не проведешь. Только тебе этот номер с заявлением начальник припомнит, чего доброго еще к Гольдштейну в помощники и пошлет. Будь готов ко всему.
Дорофеева ворвалась, как вихрь. — Ишь, ты, какие мы гордые, — накинулась она на меня. — Ты хоть понимаешь, что наделал? А если бы я не посмотрела? Вылетел бы из пароходства, и визы не оставили бы.
— А что было делать, если мне не верят? Без работы не останусь, — не к месту ляпнул я. — Поеду в Питер, матросом возьмут.
— Не выйдет! Государство на тебя деньги три года не зря тратило, их отработать обязан. И нечего, как павлин, хвост распускать. Я что тебе говорила — не хлопай дверью!
— А я и не хлопал. Что я мог сделать, если меня никто не слушает?
— Как это никто? А ты мне сказал? Почему в Службу мореплавания к наставникам не пошел? Их первое дело в таких вопросах разбираться.
Внезапно она смягчилась: — Шутник ты, братец. Вот только пошутил ты с НА-ЧА-ЛЬ-НИ-КОМ и, прямо скажем, не к месту. Это ж, надо сообразить, чтобы такое написать: "По собственному желанию начальника". Капитаны-наставники обхохотались, а Гольдштейна заставили сознаться, ему не до шуток было. Твое счастье, что так закончилось, только ты теперь на особом учете будешь, начальство шутников, вроде тебя, не любит.
Она протянула мне направление, перестала улыбаться.
— О твоем новом капитане я тебе ничего говорить не буду. Повезло тебе, что он с Гольдштейном не в дружеских отношениях, но оба они тезки, может, еще и подружатся. Имей это в виду.
Так произошло мое знакомство с капитаном Гольдштейном, несомненно, фигурой известной и даже легендарной в Эстонском пароходстве, с которым мы еще не раз встретимся на судах, сделаем не один рейс в Арктику, когда станет он капитаном-наставником. Окажемся в одной фирме уже на берегу, после развала СССР. Не хочу сказать, что станем друзьями, но относиться друг к другу будем с уважением, до последнего его часа. Извинения он у меня попросит тогда, когда будет тяжело больным, объяснив, что в тот раз его здорово обидели в день рождения.
Александр Федорович Полковский, проживший долгую капитанскую жизнь, глядя на свое судно — пароход "Волочаевск", на котором он отработал двадцать пять лет, как-то сказал: — Я в свое судно влюбился с первого взгляда, как в женщину, и что бы мне ни говорили о нем, любовь с годами только крепнет. И успеху своему в жизни я во многом обязан ему, мы всегда понимали друг друга без слов, как и полагается при взаимной любви.
Для меня первым таким судном станет теплоход "Эльва", в который влюбился сразу же, как его увидел. Причем эта любовь была, видимо, настоящей и взаимной, поскольку всего за три года я прошел на нем путь от третьего штурмана до капитана. Эти три года для меня до сих пор остаются незабываемыми, подарившими мне много нужных знаний и приятных встреч, столь необходимых для моего становления, и во многом виновником этого оказался капитан Эдуард Болеславович Яхимович.
Менял я на "Эльве" своего сокурсника Вячеслава Егорова, уходившего на престижную в то время работу в "Союзвнештрансе", важной организации в СССР, отвечающую за отправку грузов за рубеж. Там он впоследствии сделает неплохую карьеру, а в девяностых годах поработает в Афганистане советником. Но в независимой Эстонии места не найдет в силу убеждений и характера, и сам покончит с жизнью, поняв, что она ему все же не удалась. Я знаю, что это так, потому что в последние дни его жизни часто встречался с ним. Он жил недалеко на даче один, и мы с женой нередко приглашали его к себе. Раздавленный неудачей на работе, непониманием в семье, одиночеством он покончил жизнь выстрелом из подаренного за проявленное мужество в Афганистане пистолета, еще раз подтвердив, что нередко сильные люди выбирают такой путь для себя, если не видят выхода из создавшегося положения.
