Наверное, чем-то был интересен капитану и я, на такие встречи он часто брал меня с собой. В гостях заставлял брать гитару, все эмигранты очень любили русские романсы и всегда слушали их со слезами, или рассказывать о Ленинграде, что делать было нелегко, глядя на несчастных, плачущих от рассказов о родине людей. Благодаря этим визитам, я познакомился с Апраксиными, с Юсуповыми, род Павловых, кстати, от одного с ними корня, Рябушинскими и другими. Их тоска по России, нелегкая судьба станут, понятны и это сыграет большую роль, когда я без труда сделаю свой выбор в сложной жизненной ситуации, но об этом речь впереди.
И все же капитан Яхимович останется для меня во многом загадкой, интересной непрочитанной книгой, в нем было много противоречивого. Он был очень неплохим, порядочным человеком, оказавшимся не на своем месте. Из него мог выйти хороший дипломат или юрист, но море не стало его стихией. При всей своей хорезматичности он не принадлежал к числу счастливчиков, как считали многие, и по большому счету его не принял Океан. Судьба Яхимовича все же трагична, как и многих талантливых людей, заканчивающих жизнь в рассвете сил.
ФРАНЦУЗСКИЕ КАНИКУЛЫ
Адольф Садокович Чижиков был прав, когда говорил, что камбуз на судне является важным пунктом борьбы за безопасность мореплавания, а хороший повар залог всех производственных успехов экипажа. К сожалению, в том злополучном рейсе повар был совсем скверный — безграмотный, ленивый и нечистоплотный. За четыре дня перехода из Риги в Кан он ухитрился недосолить, недоперчить, недоварить и испортить немало продуктов, и все приготовленное им пошло на корм рыбам. Капитан был в ярости, старпом в полуобморочном состоянии, повар в слезах, клялся, что он скоро научится готовить, как надо. Когда боцман и матросы подвели его к корме и, сняв леерное цепное ограждение, оторвали от палубы и приподняли над водой, он честно признался, что в армии готовил пищу для собак. Там же он получил удостоверение повара, которое и предъявил в отделе кадров. А еще он утверждал, что собакам соль и пряности не положены и потому он пока еще не научился готовить с ними, но вскоре все будет, как во французском ресторане.
Чистосердечное признание смягчило экипаж, даже несколько повеселило, но это был смех сквозь слезы, — самыми популярными местами на судне стали туалеты, где некоторые проводили большую часть свободного и даже служебного времени. К шефу приставили буфетчицу, эстонку Киирсипуу, но оказалась, что эта молодая женщина умеет готовить только яичницу и национальное блюдо мульги-капсас, которые лишь усугубили трехдневное издевательство над желудками. Положение становилось угрожающим и чрезвычайным. При обнаружении на приход врачами нашего состояния французы могли отправить экипаж в карантин.
К тому времени старпом растратил все запасы активированного угля, антибиотиков из судовой аптечки, заменив их боржомом из капитанских запасов. Я в силу того, что всегда был малоежкой, пострадал в легкой форме, но боль в животе становилась иногда нестерпимой. С приходом в Кан, слава Богу, все обошлось и, пользуясь хорошей погодой во время французской зимы, мы с боцманом и механиком Грековым отправились прогуляться по этому красивому городу. Щурясь словно коты под ласковым солнышком, выпили пивка, а хозяин кафе, узнав, что мы русские моряки, открыл бутылку вина. По пути в порт почувствовал резкую боль в паху, но собрался и перетерпел. На судне мы плотно поужинали приготовленными буфетчицей рыбными котлетами — "а ля Сааремаа". К утру нас выгрузили и по полной воде должны были следовать под погрузку в Антверпен. Превозмогая возобновившуюся острую боль, поднялся на мостик, сделал уборку, приготовил карты. Боль не проходила, и когда на мостик заглянул капитан, он сочувственно посмотрел на меня.
— Это котлеты, — произнес он, с гримасой боли поглаживая свой живот. — Сходи, полежи часок до отхода, может быть пройдет.
С трудом, дойдя до каюты, я рухнул на койку и провалился в забытье. Очнулся, когда раздались звонки громкого боя и команда по судовой трансляции: " По местам стоять!" По привычке выскочил из каюты, подняв правую ногу, вступил на трап, ведущий в рубку, и невероятная боль пронзила все тело, ударила в голову. Наступила темнота.
Сколько пролежал без сознания, не знаю, а когда открыл глаза, в смутном свете увидел над собой летающую тарелку, по границам которой горели в полсилы прожектора, направленные на меня. Было ужасно холодно, но дрожи в теле не было. В нижней части живота тяжесть, как будто все, что ниже пояса, набито камнями. Хотел протереть глаза, попытался поднять правую руку, не смог, левую тоже. Ощутил, что на шее хомут и понял, что лежу прикованный по рукам и ногам. Зрение прояснилось, надо мной склонилось черное, типично африканское лицо, которое внимательно вглядывалось мне в глаза, медленно вращая огромными белками. Стало страшно.
