На "Эльве" все мне давалось легко, свою работу я выполнял без замечаний, что определило отношение ко мне со стороны капитана с первых дней. Судно совершало плавание в уже знакомые порты Скандинавии и Северного моря, и мне не составляло труда нести вахту уверенно, не вызывая капитана на мостик по пустякам, на что он сразу обратил внимание. Полученное доверие со стороны командиров способствовало росту моего авторитета в экипаже. И еще здесь судно свое любили, как красивую женщину — горячо и ревниво. Пример в этом, прежде всего, подавал капитан, его любая неубранная постель в каюте, пепельница с окурками или грязная обувь приводили в негодование, которое он изливал тут же бурно, устраивая внеочередной аврал и разнос виновникам, а особенно старпому. Нарушителям порядка немало хлопот доставлял и боцман Валентин Андроненко, человек помешанный на чистоте, сам всегда безупречно опрятный, выглядевший щеголем при любых обстоятельствах и умевший как-то особо носить даже робу. Он не допускал ни малейших подтеков ржавчины, ни единой царапины на бортах, а окурок на палубе расценивал как плевок в лицо, и виновник очень скоро убеждался в том, что, сделав это, он свершил непоправимую ошибку. Как ни странно, эти два человека относились, друг к другу очень насторожено и ревниво, но уважительно.
Ценным для меня на этом судне оказалось то, что именно здесь пришло окончательное убеждение: у моряков на флоте основным прежде всего остается профессионализм. Именно он определяет лицо судно, отношения между людьми, способствует самосовершенствованию в условиях длительной изоляции от близких и земли. Если кто-то думает, что экипаж "Эльвы" был похож на образцовую группу детского садика, послушно выполняющий указания воспитателя, жестоко ошибается. Это был сплав совершенно различных характеров и убеждений, которому именно профессионализм придавал все положительные качества, объединяя в единое целое. Не зря многие станут не просто хорошими командирами, а и навсегда останутся порядочными и уважаемыми людьми. Такие, как электромеханик Валерий Шаврак, которому в пароходстве всегда поручали ответственные работы, к примеру, по восстановлению системы электроснабжения после пожара на т/х "Кейла", ставший ведущим инженером Навигационной камеры радист Владимир Кучеров, до сих пор работающие механиком-наставником ледокольного флота в Санкт-Петербурге Василий Греков, капитан Анатолий Париков и другие. У всех у них разные и нелегкие судьбы. В моей памяти они остаются друзьями, которые вместе с капитаном Яхимовичем помогли мне не только вновь обрести веру в свое место на флоте и в жизни, но и очень быстро пройти путь до капитанского мостика.
С капитаном у меня вскоре сложились довольно доверительные отношения. Со мной он не занимался нравоучениями, скорее делился мнением и добрыми советами. Однако я постоянно ощущал, что он внимательно наблюдает за моей работой. Когда оставались одни, он часто расспрашивал меня о детстве и родных. При этом часто становился задумчивым, переставал шутить, и мне казалось, что он плохо слушает, думая о своем. При всей своей общительности, стремлении больше быть на людях, капитан все же был человеком скрытным особенно, когда речь заходила о близких или о прошлом. Любая попытка проникнуть в его внутренний мир натыкалась на глухую стену, больше того, что знали о его трудовой деятельности в пароходстве, нам было неведомо.
Только однажды, это случилось в Касабланке в доме графа Апраксина, где мы были в гостях, он скупо рассказал свою биографию. Родители его с польскими корнями, родом из Литвы, были людьми состоятельными, отец известный юрист, мать врач. После революции 1917 года семья оказалась в Баку, где отец работал по специальности у нефтяного магната Нобеля. Там же Эдуард окончил Бакинское мореходное училище и по распределению попал в ЭГМП. Злые языки утверждали, что к этому приложила руку красавица жена. Разумеется, многое о нем знала его супруга, но она была из тех женщин, которым вопросы вообще не задают, ее вид и ум заставляли замолчать даже самых известных болтунов и ловеласов. После смерти мужа она показала мне несколько фотографий, из которых можно было понять, что в советское время его молчание было весьма разумным.
Однако Эдуард Болеславович в отличие от многих мало заботился о том, что скажут о его поведении за границей. Он был человеком привлекательным для иностранцев, работающих в сфере обслуживания судов. Природная аристократичность, живой ум, широкая натура капитана их привлекали, и поэтому они часто приглашали его в гости, от чего он, на удивление многих, никогда не отказывался. Особо его любили русские эмигранты первой волны в портах Бельгии и Франции, которые прощали ему даже возможную связь с чекистами. Княгиня Наталия Апраксина скажет о нем позже: — Эдуард был все же НАШИМ человеком, хотя и советским. Умен, красив, образован и аристократичен. Он был символом удачливого, петербургского красавца, дух которого утратили наши мужчины в эмиграции, ставшие скучными, ворчливыми и неинтересными.
