— Где я? — мой вопрос прозвучал тихо, словно писк комара. Белки застыли на месте, но не удивились. Я повторил вопрос на английском, реакции не последовало. Страх нарастал. Я почти закричал на немецком "Was ist passiert?" но белки оставались неподвижными. В отчаянии я стал пытаться освободить руки и ноги. Вдруг на живот легла теплая и, как мне показалась, ласковая рука.
— Успокойтесь, моряк. Все будет хорошо. Вы находитесь в клинике, скоро придет доктор, очень хороший доктор, профессор, и сделает вам операцию, — произнес по-русски женский голос, и доброе лицо женщины склонилось надо мной. Страх прошел так же внезапно, как и наступил.
— Что со мной? — вернувшимся нормальным голосом спросил я.
— Приемный ординатор сенегалец Смит предполагает острый аппендицит, профессор определит окончательно.
— А как же мой теплоход?
— Ваш теплоход ушел, а вас доставили геликоптером.
Потом я узнаю, что капитан, заметив мое отсутствие на мостике, приказал меня не будить, и потому нашли меня только через час.
Русскую сестру, ее звали Лиина Игнатьевна, сменила красивая и изящная женщина с высокой грудью в белой медицинской курточке с короткими рукавами и большим декольте. Ухоженное лицо ее приветливо улыбалось, словно ужасно рада была меня видеть. Перед собой она держала поднос, на котором стоял металлический стакан, из него вился парок. Поставив его на стол рядом с моим бедром, показала мне руки. В одной был помазок с пеной, в другой — безопасная бритва. Еще не понимая, что она собирается брить, я сказал, что брился сегодня утром. Когда русская сестра перевела ей мой ответ, она улыбнулась и, о, ужас! — стала брить у меня между ног. Не знаю, краснел ли я, но даже боль не загасила стыда. Стыд усилился, когда увидел, что сверху с балконов меня внимательно рассматривают студенты, в основном девушки, что-то записывая в свои папки.
Профессор поздоровался со мной по-английски и, ничего не объясняя, приказал дать наркоз, о чем мне сказала медсестра.
Вторично очнулся я глубокой ночью уже в палате. Страшно хотелось пить. Сиделка в одежде монашки смочила водой сухие губы, бросила в мензурку с водой таблетку и, подождав, когда та с шипением раствориться, поднесла мне к губам. Уснул я мгновенно и проснулся, когда в палате было светло. На этот раз руки мои были свободны, и я под одеялом ощупал правый бок, там, где должен был быть аппендикс, нашел аккуратную повязку, для верности проклеенную пластырем. При легком нажатии ощущалась боль, значит, операция состоялась, оставалось узнать результат. Сиделка дремала у окна за своим столиком. Каштановые волосы распустились по плечам, глаза закрыты. Красивое лицо со следами загара, на груди табличка с именем.
— Люсьен, — позвал я. Она встрепенулась, откинула волосы и грациозно встала, быстро оправив одежду. С улыбкой на лице подошла к кровати, поздоровалась на английском.
— Раз вы проснулись, давайте повернемся, я вам помогу. Она откинула одеяло. Просунула мне под спину руку и, несмотря на несколько капельниц, взяв за плечо, ловко перевернула меня на живот. В разрезе платья открылись упругая смуглая грудь, и в этот момент я обнаружил, что лежу абсолютно голый. Я ухватил край одеяла и судорожно попытался натянуть на себя, но она убрала его совсем и, взяв с тумбочки градусник, неожиданно вставила его в задний проход. Это было уже слишком. Я лежал красный, как рак, все еще пытаясь дотянуться до одеяла. Сестра, поняв, накрыла меня в тот момент, когда в палату зашел профессор и с ним несколько врачей, большинство женщин. Увидав, что я не сплю, хирург кивнул головой в знак приветствия и сосредоточил внимание на параметрах моего состояния, которые писались ежечасно на большой доске, закрепленной в ногах моей койки. Определить, хорошие они или плохие по его лицу была невозможно. Все такой же сосредоточенный, он подошел к моему изголовью, сестра пододвинула ему стул, он сел внимательно посмотрел мне в глаза, после чего сделал легкий жест старшей сестре. Та мгновенно скинула с меня спасительное одеяло. Все уставились с интересом, будто видели голого молодого мужчину впервые. Едва сдерживая сильное желание прикрыться руками, я старался не смотреть на женщин, чувствуя, как горят уши и лицо. Доктор, повеселев, что-то сказал остальным, Лиина Игнатьева перевела с улыбкой:
— Он говорит, что вы стеснительный парень, и это хорошо, раз краснеете, значит, мы вам нравимся, а раз так, вы быстро поправитесь. Еще он сказал, что проявление подобных чувств при женщинах свойственно только выздоравливающим оптимистам, а это означает, что скоро вы пригласите их танцевать.
Внезапно мне захотелось ответить шуткой: — Скажите им, что я непременно сделаю это, когда мне дадут штаны.
Ответ понравился, а вот пояснение сестры меня озадачило.
