— Мало. Доктор сказал, что вы неплохо сложены, и дал задание довести вес до семидесяти. Есть хотите? Возьмите на тумбочке меню, я перевела названия блюд. Выберите, что хотите, и не стесняйтесь, все входит в оплату вашего пребывания здесь. Сладости и фрукты в рефрижераторе, он слева от вас в тумбочке. Сами пока не тянитесь, вам еще дня два двигаться придется с помощью, хотя вы собачей породы, так быстро у вас заживает рана. Сиделки у нас всему обучены — и помоют, и побреют, накормят, напоят, и спать уложат.
В ее словах я убедился вскоре. Сиделка побрила меня, вымыла до пояса, не пролив ни капли на постель. Заминка произошла только при выборе пищи. По твердому убеждению, на опыте операции аппендицита у матери, в послеоперационные дни нельзя есть острое, жареное, о чем я поведал сиделке. Мариэль удивилась и позвонила старшей сестре, что я отказался от мясного. Та, придя по вызову, узнав причину, рассмеялась.
— Я работаю здесь пятнадцать лет и не знаю случая, когда бы от куска мяса больному мужчине стало плохо. Нужно только во время поставить клизму.
Я съел мясо, кучу овощей, мороженое и желе, но от вина все же отказался в опасении за свой желудок, который его плохо принимал. Мариэль принесла чашку кофе, прикурила мне сигарету, я понял, что все действительно хорошо обошлось, и вскоре уснул.
Проснулся от слов Лиины: "К вам посетитель, пускать или подождать?"
Я растерялся, но, поняв, что здесь принято спрашивать желание пациента, ответил согласием. В палату, приветливо улыбаясь, вошел, скорее, бесшумно ворвался, крупный мужчина в одежде пастора, с большим портфелем в руке. Дойдя до спинки моей кровати, он внимательно уставился на таблицу состояния, удовлетворительно хмыкнул и вслух прочитал мою фамилию по слогам ВЕ-СЕ-ЛОФ. "Дойче?" — спросил он. "Найн", — ответил я. "Датчанин, голландец, швед?" — принялся перечислять он.
— Русский из Эстонии, — помог я, чем вызвал у него недоумение.
— Что такое Эстония? — спросил он. — Где находится этот город, в какой стране?
Теперь удивился я и, подумав, решил, что будет лучше, если скажу, что из России.
— О, Россия! Петербург, Москва, Чайковский, водка — это хорошо.
Он подвинул стул ближе к моему изголовью, сел и достал из портфеля бананы, апельсины и шоколад. Стоявшая на всякий случай сестра пояснила, что так здесь принято, и священник, совершающий ежедневный обход, всегда делает подарок при первом посещении. Затем она объяснила ему, видимо, кто я такой и что со мной случилось. От священника явно тянуло спиртным, цвет его лица говорил о неравнодушии к вину.
— Он очень добрый и веселый человек и его любят в клинике. Уже лет десять, как он ежедневно в свободное от службы время приходит к нам и помогает больным облегчить страдания, исповедует. Я смотрю, что вы неплохо говорите по-немецки, тогда я покину вас.
Священник посвятил мне минут двадцать. За это время он успел рассказать несколько анекдотов, охарактеризовать моих сиделок, расспросить о Ленинграде и моем судне. Судя по всему, он был разносторонне образованным человеком, неплохо разбирался в морских вопросах. Перед уходом спросил, не коммунист ли я. Сам не знаю почему, ответил утвердительно. Он встал, потянулся, снял висевшее у моего изголовья распятие Христа и сунул его в свой портфель.
— Пусть висит, — пошутил я, — боитесь, что я стану верующим?
— Я боюсь не за вас, а за него, — наклонившись без улыбки, озадачил он меня ответом.
Каждый день ровно в одиннадцать он будет подходить ко мне с традиционными анекдотами и скромным подарком, и каждый раз мне будет становиться приятно от его внимания и искренней заботы о моем здоровье. Этот человек, в отличие от официальных наших представителей во Франции, прекрасно понимал, как нелегко находиться одному в чужой стране впервые. Именно он надоумил меня попросить главврача перевести в мою палату еще одного русского человека, на полвека оторванного от Родины и доживавшего в госпитале свои последние дни.
Так я встретился с месье Чернушкиным, солдатом Русского экспедиционного корпуса, рабочим, а последнее время крестьянином и просто несчастным русским человеком, заброшенным судьбой, революцией и войнами в эту пусть и добрую, но чужую страну. Посланные во Францию в 1914 году царем, он и его товарищи были не нужны Советской России и оказались обречены на поиски своего места в другом государстве. Более сильные ушли во французский Иностранный легион, в интернированную русскую армию в Югославии, а многие, такие как он, остались на задворках жизни, не имея возможности заработать денег для возвращения на Родину, а может, и справедливо опасаясь репрессий.
