За три недели эмигрантов придет немало, в этом районе Франции их проживало много, как в сельской местности, так и промышленных городах. Чаще всего они пытались казаться преуспевающими и счастливыми, но при воспоминаниях о России на глазах появлялись слезы, и всем хотелось хотя бы одним глазком взглянуть на Родину перед смертью. Сделать это многим мешал страх, за долгие годы на чужбине одни успели принять участие в антисоветских организациях, другие воевали в армии Власова, а некоторые просто боялись чекистов, как боятся дети волков, когда их с детства ими пугают. Да и за долгую жизнь в эмиграции трудно обойтись без проступков перед Родиной, которая все эти годы оставалась им непонятной.
С детства он очень любил лошадей, но своих у Чернушкиных, бедных тамбовских крестьян не было. В десять лет отдал его отец в подпаски, но Николай с коровами общего языка не нашел. Небольшой ростом, юркий любил он движение, порыв, стремительный бег коней и в двенадцать лет ушел с татарским табуном в заволжские степи. Так и прожил он кочевой жизнью до восемнадцати, заслужив уважение среди кочевников за отвагу, ловкость и смелость. Первая мировая война в четырнадцатом добралась и до Волги, и однажды нагрянули солдаты и забрали лошадей и молодых парней на войну, не дав проститься с родными.
Но в конницу он не попал, определили ездовым в артиллерию, таскать пушки в упряжке. Осенью 1914 года в составе Русского экспедиционного корпуса Чернушкин, сидя на зарядном ящике в составе полка, проехал по главным улицам Парижа под бурные аплодисменты и приветсвия французов. Но война кончилась не так быстро, как ожидалось, а на родине произошла революция, и корпус оказался в эмиграции. В Сербии его демобилизовали, коней стало совсем мало, нечем было кормить и лишних солдат. Николай долго искал работу в городах, но там его знания были не нужны. Ухаживал за лошадьми в цирке, потом на ипподроме, не имея постоянного жилья и семьи. В Гавре, обедая в одном кафе, познакомился с полячкой Софьей, да так и присох к ней. Вскоре нашел работу на небольшой ферме. Хозяин за небольшую плату отдал старый домик одного из батраков, и вскоре в домишке раздался детский плач. Жизнь понемногу налаживалась, взяли в аренду немного земли, завели домашний скот. Через три года родилась дочь, но господь их наказал, девочка умерла, не прожив и года. Перед началом второй мировой в реке от приливной волны с моря захлебнулся и утонул сын. Софья от горя сильно сдала и с работой по хозяйству не справлялась. С началом войны Николая в армию не взяли, а когда боши оккупировали Францию, его забрали в строительные отряды возводить Атлантический вал — укрепления на берегу пролива Ла-Манш. В 1943 его все же забрали в РОА против воли, вручили карабин и направили охранять пленных англичан.
— За всю войну я так и не сделал ни одного выстрела, — рассказал Чернушкин, — и когда высадились шотландцы, первым поднял руки, но меня, как и других, заключили в лагерь. После окончания войны думал, что найду свою Софию и поеду в Польшу, все ближе к России, но и там власть взяли коммунисты. Так и остались мы здесь. Детей заводить было уже поздно, да и жизнь становилась все дороже и дороже, хорошо еще хозяин не повышал аренду, но денег хватало только на питание. А вот теперь уже ехать некуда, остается только умереть.
Любой свой рассказ он заканчивал этими словами, а у меня не было возможности даже возразить ему. В семьдесят восемь лет его сбил пьяный мотоциклист, перебив позвоночник, переломав ноги, и тело ниже пояса медленно умирало. Виновник происшествия погиб, за лечение и содержание Чернушкина платить было некому, и в клинике ожидали перевода его в дом милосердия при церковном приходе. Он это знал и при посещении жены, худенькой тихой старушки, оба в отчаянье заливались слезами. Мои попытки хотя как-нибудь облегчить его страдания мало помогали. Старики говорили на ужасной смеси русских, польских и французских слов, что сильно затрудняло взаимопонимание.
Увезли его ночью, когда я крепко спал. По утру увидел на его койке здорового детину с перебинтованной головой и очень расстроился. Вскочив с койки, кинулся к двери, чтобы узнать у сестер, куда увезли старика, но дверь не поддавалась, а когда открылась, предо мной стоял полицейский, держа в руках стул, которым он подпирал дверь, пока дремал, охраняя нового пациента. Мой сосед оказался убийцей, которого полицейские ранили во время преследования. Теперь на некоторое время он будет находиться в моей палате. Для меня он не станет интересен, убийца жены из-за ревности и во Франции не редкость, к тому же он говорил только на родном языке, да и то, используя в основном ругательства. Я же сделаю вывод, с которым согласится и старшая сестра, что его особо никто не осуждал, и даже полицейские явно ему сочувствовали. Причина оказалась банальной, оказывается, грешила его супруга демонстративно и на глазах соседей, что даже для французов уже слишком.
