Появление первого из них в палате было странным, если не сказать магическим или дьявольским. На второй день после операции я дремал после обеда, когда мне приснился страшный кошмар: в какой-то пустыне, изнывая от жары, я искал тени и подполз к дереву без листьев. Обхватив его руками, попытался встать, но предо мною вдруг поднялась крупная кобра, которая впилась в меня взглядом, от которого я не мог пошевелиться. Хотел закричать, но не смог, жуткий страх сковал по рукам и ногам. Когда я проснулся, то увидел, прежде всего, неподвижные холодные глаза в упор смотревшего на меня, одетого во все черное человека. Его взгляд был как бы продолжением сна, он таил в себе непонятную угрозу. Я чуть не вскрикнул, но его лицо вдруг стало меняться: узкие губы растянулись в улыбке, он прикрыл глаза, и когда открыл их снова, в них было уже любопытство.
— Здравствуйте, моряк, — заскрипел его голос, как скрипят старые рассохшиеся двери, — давайте знакомится, я отец Андрей.
Я кивнул головой, боясь выдать страх в голосе, и за спиной посетителя заметил, как Чернушкин, приподнявшись на кровати, делает мне отчаянные непонятные знаки.
Посетитель, не оборачиваясь, что-то строго сказал моему соседу на французском, и я заметил, как сиделка вздрогнула, поднялась, подошла к бедному старику и стала его успокаивать.
Посетитель от разговора о моем здоровье перешел к расспросам о родных. Страх прошел, но я все время чувствовал: что-то мешает окончательно овладеть собой, словно меня кто-то загипнотизировал. Я охотно отвечал на его вопросы, хотя в глубине сознания почему-то понимал, что нужно быть осторожным. Выручила сиделка, которая подошла для очередного укола и попросила его уйти.
Он встал, приветливо улыбаясь мне. Улыбка совершенно не шла его лицу, жесткому, с узкими губами, хищным носом и по-прежнему холодными глазами. Когда он вышел, быстро заговорил Чернушкин, путая русские, польские и французские слова: — Это очень нехороший, страшный человек. В первую мировую войну он работал в контрразведке корпуса и собственноручно расстреливал сочувствующих революции. Отцом Андреем он стал во время второй мировой, но никто не знает даже какой он веры. Люди, которыми он очень интересовался, обычно бесследно пропадали. Он страшный человек, — повторил старик и заплакал. — Ему что-то нужно от вас, берегитесь.
Нехорошее чувство, охватившее меня, прошло только под утро. В тот день отец Андрей не пришел. Следующей ночью я проснулся от ощущения, словно кто-то опять смотрит на меня, включил свет, но никого не было.
Вторично он появился только через два дня и вошел так тихо, что я, хотя и не спал, заметил его только тогда, когда он сел рядом с кроватью, улыбаясь, но глаза, по-прежнему бесстрастные и холодные, внимательно смотрели только на меня, похоже, остальные в палате его не интересовали. У меня вновь по спине пополз холодок, но промолчать на приветствие не смог. Что-то опять вроде усмешки мелькнуло на его лице, он по-хозяйски уселся на стул и раскрыл свой чемоданчик, которые впоследствии у нас будут величать дипломатом.
— У меня для вас подарок. — Он протянул сложенные газеты. Одна оказалась на французском, другая на русском языке. На передней странице обеих красовался теплоход "Эльва" крупным планом, а под ним мое фото на носилках у вертолета, очерченное кругом. Еще ниже — снимок клиники. "Здорово!" — подумал я и с интересом начал читать в "Русских ведомостях" репортаж о советском штурмане, оперированном в Университетской клинике Кана.
Довольный произведенным эффектом, отец Андрей положил на газету несоразмерно с его телом крупную и сильную руку.
— Прочтете потом, давайте лучше продолжим начатый серьезный разговор.
Я не совсем понял его, ранее состоялась ни к чему не обязывающая беседа. Хотел так и сказать, но он, меня опередил: — Вы жаловались, что никто из советских работников посольства или консульства к вам не приехал, и на звонки не отвечают. Но в этом нет ничего не обычного, поверьте мне, что дело совсем не в них. Причина лежит гораздо глубже. Виновата большевистская система, для которой отдельно взятый человек ничего не стоит, даже внимания. Стоит ли терять на вас время, когда страна строит коммунизм? Кстати, вы коммунист?
Во второй раз за короткое время я соврал, ответив утвердительно, что, казалось, не произвело никакого эффекта. Лицо его оставалось все таким же бесстрастным.
— Вот видите, это только еще раз подтверждает мою правоту, система не делает исключения даже для вас, а знаете почему? Все в этом мире зависит от воли Господа, и лишь немногое от желания самого человека. Господь поощряет благие намерения или наказывает за ошибки. Вот вы чуть не лишились жизни, если бы не благословение свыше.
Господь милостив даже к вам, стороннику неправедного и преступного сообщества, и заново даровал жизнь.
— А я, признаться, думал, что в этом заслуга моего хирурга и капитана, которые, руководствуясь своим долгом, действовали быстро и со знанием дела, — возразил я.
