— А откуда им быть, — его глаза опять стали холодными, даже злыми. — Большевиков не интересовали те, кто был по другую сторону. Миллионы таких, как мы, истинных патриотов России, были для них врагами и подлежали уничтожению. А палачей среди бывших подданных Российской империи всегда находилось достаточно — знаменитые латышские стрелки, гвардия чекистов, опора немецкого шпиона Ленина.
Увидев, что от последней его фразы я не в восторге, он смягчился и сказал примирительно: — Ладно, ладно, виноват, но это мнение не только мое, а и многих, кто так и не смог вернуться в Россию из-за своих убеждений. — Он на минуту задумался и продолжил: — А для вас, я думаю, в следующий раз смогу сделать приятный сюрприз. — Он встал и, на это раз не прощаясь, вышел быстрыми шагами, словно торопился расстаться с воспоминаниями.
Пришел он через два дня и не один. Его спутник, крепкий высокий мужчина в костюме хорошего покроя, который не гармонировал с его роскошной большой седой бородой, меня сразу же поразил, и особенно его взгляд — ясный, полный достоинства, спокойствия и ума. В отличие от отца Андрея в нем светились доброта и расположение, которые, вместе с бородой, сразу же навели меня на мысль, что он священнослужитель.
— Добрый день, капитан, — в шутливой форме представил его отец Андрей, на этот раз одетый франтовато, без намека на свой сан. — Вот вам и мой сюрприз — войсковой священник Сухов.
Старик склонился, пожал мне руку, аккуратно подобрал бороду, перед тем, как сесть, при этом на фоне белоснежной манишки я увидел галстук-бабочку. Священнослужитель был явным франтом.
— Хочу сразу сказать вам, что наш гость прибыл издалека, с благодатного Средиземноморского побережья. Несмотря на свой сан, он всегда был фанатом парусов и свежего ветра. Его яхту знают в Испании и Италии. Так что вы вроде как одного племени, несмотря на возраст. У него и прозвище Парусный поп. — шутил сегодня отец Андрей не случайно, было видно, что в присутствии Сухова он чувствует себя не очень уютно.
— Да ладно вам, — пробасил Сухов, словно отмахнулся от назойливой мухи. — Как здоровье-то ваше и настроение? — обратился он ко мне. — Вас здесь не обижают, надеюсь. Одинокого человека обидеть нетрудно.
— Спасибо, все хорошо. Вот видите, — я указал на горку фруктов и конфет на тумбочке, — каждый норовит мне что-нибудь принести, и все от чистого сердца. Мне, наверное, здорово везет.
— На все воля божья, — произнес отец Андрей.
— Доброта человеческая не только от бога, а и от родителей, — прервал его Сухов, — она в душе человека. Добрая душа, к такой же тянется, вот и идут к нему добрые люди.
Отец Андрей на момент опустил глаза, и это не ускользнуло от Сухова.
— Спасибо вам, отец Андрей. У меня не так много времени и дорога дальняя предстоит. Теперь мы, с вашего позволения, побеседуем одни.
После некоторого замешательства отец Андрей встал и, попрощавшись со мной, вышел.
— Если вас не затруднит, начнем. Как вы понимаете, встречаешь земляка в этой стране не так часто, и я приехал сюда с удовольствием, хотя в мои годы это и не просто. Отец Андрей сказал мне, что вы из Максатихи, а с нею связаны дорогие для меня воспоминания. Там я начинал свою службу после окончания духовной семинарии, там и встретил человека, судьба которого меня очень интересует. Хотя вы и молоды, но я не теряю надежды на то, что вдруг вы что-то о нем слышали. Вам что-нибудь говорит имя Антонина?
— Антонина? Да, это имя моей матери.
— А как ее девичья фамилия?
— Павлова.
— Антонина Павлова-Либман? — с удивлением воскликнул он.
— Ах, вот вы о ком, — сказал я, тоже немало удивленный. — Павлову-Либман, родственницу моей матери, я знаю только по рассказам моих родных. Эта женщина помогала моей бабушке растить детей, в том числе и моего отца.
Сухов очень разволновался, и теперь я видел, что он гораздо старше, чем показался мне при появлении. Откуда-то из-под бороды он достал большой платок, протер глаза и лоб. Его волнение передалось и мне, и я спросил: — А вы откуда ее знаете?
— Знал когда-то, — успокаиваясь, промолвил он, затем усмехнулся. — Пытался даже ухаживать. Чтобы вам понятно стало, что это имя для меня значит, я вам немного о себе расскажу
— Из-за нее остался в Советской России после первой мировой. Я с 1914 до самого октябрьского переворота полковым священником был, а как Керенский бежал, командир распустил полк по домам, и я стал не нужен. Люди с революцией бога враз забыли, кто земли хотел, кто свободы. Меня одни на Дон звали, другие в эмиграцию, а я отправился в Петроград в надежде ее отыскать, но ее там не было, и вернулся в Тверь. Сразу-то меня большевики не тронули, хотя нас, церковников, и не жаловали. В тридцать пятом на Рождество, во время Крестного хода увидал я ее все же в соборе, и стали мы встречаться с нею время от времени. В Максатихе при клубе железнодорожников был драмкружок, который из-за нее посещал и я. Вот только в любви объясниться так и не успел, в 1937 арестовали меня в этом клубе прямо при ней. Очень уж она тогда за меня просила, со слезами, и понял я, что ей неравнодушен.
