Мысленно, по пути ко дворцу президента на Вильгельмштрассе, Штреземан кратко резюмирует для своего собственного употребления свою карьеру. Империалистические грехи молодости как будто изжиты, а вместе с ними и его более чем прохладное отношение к республике. Он знает, что республиканцы и сторонники политики соглашения примут его с распростертыми объятиями. Не потому, что аннексионистский Савл превратился в пацифистски республиканского Павла, и не потому, что в республиканском небе больше радости из-за одного раскаявшегося грешника, чем из-за десяти праведников. Он, Штреземан, не один идет к Эберту: за ним незримо идут огромные, могучие полчища промышленного и финансового капитала. Тот факт, что вождь народной партии, которую тогда по справедливости называли "партией Стиннеса", соглашается стать во главе правительства большой коалиции, свидетельствует о том, что тяжелая промышленность милостиво признала республику и, скрепя сердце, согласилась на долгие годы делить прибавочную стоимость с буржуазией победоносной Антанты. Она посылает для переговоров с послами и министрами Антанты своего умнейшего и талантливейшего представителя. Этим она демонстрирует, что она добивается соглашения с антантовским империализмом всерьез и надолго. Она будет добиваться устами Штреземана лишь твердого установления репарационной дани и предоставления возможности окончательно расправиться с революционным движением рабочего класса, поражение которого он считает, впрочем, предопределенным.
Штреземан внутренне горько улыбается, представляя себе, как он в рейхстаге с высокой трибуны, больше для внешнего, чем для внутреннего употребления, сделает, что называется, из нужды добродетель, ибо Германия действительно накануне революции, будет говорить о том, что он "глава последнего конституционного правительства Германии". Этот намек на то, что после него возможна, в случае его поражения, или правая контрреволюционная или левая пролетарская диктатура (любая из них не улыбается буржуазии Антанты), сделает Штреземан для того, чтобы заставить, наконец, буржуазию Антанты отказаться от неразумного сопротивления созданию в Пруссии и в остальных частях Германии сильной полиции. Зеверинг, социал-демократический министр внутренних дел Пруссии, создает эту полицию, как армию исключительно гражданской войны, и Штреземан даст понять послам Антанты, как неостроумно мешать германской буржуазии победить свой собственный трудовой народ. С дипломатами он будет говорить дипломатическим языком. Но иностранным журналистам он скажет: "Нельзя же от меня требовать, чтобы в случае социальной революции я посылал к каждому полицейскому специального курьера с известием, что ему надо собраться и бежать защищать государственную власть". Он это скажет без особой горечи, без особого пафоса, он просто зло и остроумно пройдется насчет Пуанкаре и других непримиримых империалистов Антанты, которые из жадности никак не хотят назвать своей цены за восстановление германской великодержавности. Он быстро очарует своей находчивостью и остроумием (как типичный берлинец, он именно в несчастьи оптимист) иностранных журналистов. Они создадут ему даровую рекламу, они дадут понять общественному мнению стран Антанты, а еще больше Америки (это самое важное), что наконец-то в Германии нашелся государственный деятель, с которым можно и должно договориться.
