В Гааге в тот вечер, когда выяснилось с ужасающей для Германии четкостью, что она опять должна покупать очередные подступы к осуществлению нео-империализма, поняв, что эта покупка происходит никак не в последний раз, Штреземан целый вечер истерически плакал. Физически больной министр, за спиной которого стояла смерть, своими слезами написал в Гааге эпилог своей политической карьеры. Он понял, что достиг на службе германской буржуазии определенной цели. Но, достигнув этой цели, он понял, что он, собственно говоря, пришел не туда, куда он хотел притти. Он пришел к выходу Германии на большую империалистическую дорогу, он приоткрыл даже калитку и увидел, что дорога имеет совершенно определенное направление, выработанное без участия Германии Англией и Францией. Он понял еще, почему он был так популярен за последние годы своей политической карьеры в кругах тяжелой промышленности и финансового капитала, которые приспустят несколько позже, в день его смерти, флаги своих крепостей-предприятий. Если Штреземан все время шел на несколько шагов впереди своего класса, то в последние годы его класс, промышленный капитал, лучше его понимал, куда должна привести Германию внешняя политика Штреземана. но он соглашался со Штреземаном потому, что политика Штреземана возвеличения германского престижа набивала продажную цену германского нео-империализма. Промышленники и банкиры боготворили Штреземана потому, что им казалось, что имей они политический и ораторский талант Штреземана, обладай они его умением вести дипломатические переговоры, они поступали бы именно так, как поступал Штреземан. Штреземан потому займет совершенно определенное место в истории германской буржуазии, что он был как бы уменьшенным изданием, экстрактом из всех тех германских промышленников и финансистов, которые стремятся добиться любой ценой соглашения с Антантой и Америкой. Но Штреземан был представителем германского нео-империализма только для одного определенного переходного периода. Его подсознательное понимание совершенно своеобразного германского нео-империализма годилось только именно для этого переходного периода. Для нового периода нужны политики другого, не штреземановского, калибра: более упрощенные, более приспособленные для откровенного циничного торга.
Жаркий летний день 1913 г. Улицы в центре Берлина переполнены толпой разряженных бюргеров, мелких буржуа, отставных чиновников и офицеров-разночинцев. Лишь изредка встречаются в этой толпе люди, очевидно принадлежащие к рабочему классу. Рабочие явно насмешливо и недружелюбно относятся к тому поводу, который вызвал это, и для многомиллионного города необычное, стечение народа в нескольких кварталах. О необычайности события, привлекшего любопытную и глазеющую толпу, свидетельствуют и усиленные наряды полиции. Речь идет о торжественной встрече последнего русского царя Николая Романова, приехавшего к последнему германскому императору Вильгельму в гости на свадьбу дочери последнего. Правящая императорская клика принимает все меры, чтобы многолюдные толпы бюргеров и чиновников изображали из себя германский народ, приветствующий дружескую встречу двух императоров, Вилли и Никки, но в то же время эта клика опасается, чтобы рабочие, чтобы трудящиеся массы Берлина не выразили своих чувств по адресу русского царя. Поэтому столько полиции на улицах Берлина. Поэтому толстые шуцманы стоят лицом к толпе, из которой они готовы немедленно же извлечь крикуна, который осмелится провозглашать что-либо неприятное по адресу русского царя, или арестовать того, кто, быть может, сделает жест, внушающий подозрение, что готовится покушение на драгоценную жизнь державного "друга" германского императора.
Однако все прошло благополучно. Процеженная старательно толпа, изображавшая германский народ, приветствовала положенное число раз русского царя. На следующий день умиленный бюргер мог прочесть в своей газете, что прием русского царя в столице Берлина доказал своей сердечностью, что налицо не только историческая дружба двух императоров, но и двух великих народов. А меньше чем через год между Германией и Россией вспыхнула кровопролитнейшая из войн.
