Со Штреземаном можно договориться, ибо "Песнь песней" германской политике соглашения написали Эрцбергер и Ратенау, Вирт и даже Куно с его гарантийным пактом, а Штреземан собирается лишь ее переиздавать по поручению тяжелой промышленности и брать себе гонорар в виде исторической славы. Он мысленно повторяет все ошибки, которые сделали его предшественники, пытавшиеся предвосхитить, как некогда он сам, Штреземан, историческое развитие. Он знает, от каких плевел надо очистить предложение разрешения репарационного вопроса и гарантии безопасности Франции, которое было сделано Германией Вирта-Куно. Он знает, как надо пользоваться советским козырем в той большой игре, которую он собирается играть с Антантой. Правда, он напишет германскому послу в Москве гр. Брокдорфу-Ранцау письмо, в котором он посоветует ему во взаимоотношениях с большевиками дать им понять, что они имеют дело с графом, с отпрыском старинной дворянской семьи. Он осторожно спрячет советский козырь в карман, но будет продолжать трезвую политику добрососедских отношений с Советским Союзом. Пусть его обвиняют в том, что он не мыслит в таких широких политических линиях, в каких мыслили Вирт и Ратенау. Он слишком вырос, чтобы бояться невыгодных для его политического тщеславия сравнений. Он сможет указать на то, что именно он еще в 1920 году до Вирта и до Ратенау выступил в рейхстаге публично с требованием возобновления, по крайней мере, торговых сношений с Советской Россией. Одновременно он будет в своей газетке "Время" писать ехидные антисоветские статейки. Он ведь все-таки мелкий буржуа и из своей кожи выпрыгнуть никак не может. Своим политическим эклектизмом Штреземан всех мог перещеголять. Надо ли говорить, что Германии в ее положении нужен был именно такой политический эклектизм, нечто вроде воодушевленного политического универмага, который мог бы во всякий данный момент борьбы с победоносной Антантой за подступы к германскому нео-империализму вынуть из своего политического арсенала именно то, что требуется.
Как ни хорошо подготовил Штреземан свое появление на политической авансцене, все-таки ему пришлось испить до дна чашу огорчений и разочарований, пока он через дебри антантовско-империалистического леса добрался до опушки Дауэса и Локарно. Это разочарование Штреземана не могло быть даже компенсировано тем фактом, что ему удалось взять реванш на внутреннем фронте и с помощью рейхсвера подавить авангарды социальной революции в Саксонии и Тюрингии, восстание в Гамбурге, окончательно лишить всяких претензий на какую-либо самостоятельную роль германскую социал-демократию, превратившуюся в служанку германского монополистического капитала, нанимаемую по мере надобности на поденную черную работу. Эта внутренняя компенсация тем меньше удовлетворила Штреземана, что именно победа на внутреннем фронте побудила гегемона германской буржуазии, тяжелую промышленность, фактически освободить Штреземана от внутриполитических заданий и поручить ему исключительно осуществление внешнеполитического задания: восстановление германской великодержавности. Эта последняя должна была выразиться в выходе антантовских войск из оккупированных по Версальскому договору рейнских провинций и в создании предпосылок для нео-империалистической германской политики.
