О смерти матери Антон, уже четыре года живший в общежитии института культуры, узнал от Ани. На похоронах было человек тридцать, в основном соседки и сослуживицы. Гроб вынесли из подъезда, мать лежала в крепдешиновом, темно-синем в белый горох парадном платье. Лицо, похожее на маску театра Но с желто-восковым оттенком, прикрытые веки с редкими ресницами, немного перекошенная, ловко подвязанная поясом от платья челюсть. Последний раз Антон видел ее две недели назад, когда приходил в больницу. Она была уставшая, но улыбалась, много шутила, а стоя вместе с ним у больничного окна, рассказала все сплетни про подруг и знакомых. Из щелей в раме дуло, и Антон переживал, что ей станет холодно, но она махала на него руками и не хотела отпускать. На прощание он погладил ее по острому плечу, поцеловал в морщинистый лоб, пожал ставшую, как ему показалось тогда, еще меньше ладошку. Надо было остаться. Или забрать куда-нибудь, вывезти из этой мрачной предсмертной палаты на дачу к Тиме. Нет, еще раньше увезти от отца. Если бы поехала, конечно. Ведь не ушла же она от него почему-то за двадцать с лишним лет.
У изголовья гроба стоял Павел Евгеньевич. Антон медлил и не подходил близко, яростно прижимая к себе десять красных гвоздик, так что два тонких стебля уже переломились, и бутоны на сломавшихся ветках грустно висели головками вниз. Павел Евгеньевич подошел, кашлянул и довольно громко спросил: «Тебе чё, особое приглашение нужно? Давай уже, а то закроем скоро». Антон посмотрел на отца, но как будто бы не увидел, и сильней прижал гвоздики, переломив еще три стебля. Павел Евгеньевич сплюнул и махнул рукой двум стоявшим поодаль мужикам. Те взяли обитую черным прислоненную к стене дома крышку и начали медленно накрывать ею гроб. Глаза Антона зафиксировали черное пятно в воздухе, он вдруг подался вперед и быстро сделал несколько шагов. Мужики остановились, но Павел Евгеньевич хрипло сказал им, чтобы продолжали, и закашлялся. Антон успел схватить за черный край, бросил вконец изломанные гвоздичные стебли на землю, оттолкнул крышку вместе с двумя слабо сопротивляющимися носильщиками и начал греть холодные желтоватые тоненькие, сложенные одна на другой кисти рук. Павел Евгеньевич, наступив на красные головки, подскочил к Антону: «Гроб уронишь, гондон!» Антон развернулся, крепко тряхнул Павла Евгеньевича за ворот куртки и выдохнул в лицо: «Главное, чтобы твой не рассыпался, а то без ящика закидаем».
Аня посмотрела на развалившуюся горку разноцветных голышей: «Я сделала два аборта, потому что Антон боялся, что наш ребенок будет похож на Павла Евгеньевича. Он так и говорил, что не переживет, если увидит вылезший из меня уменьшенный слепок со своего отца…» Она нагнулась и загребла полную ладонь камешков: «Второй делала на позднем сроке, мне потом акушерка сказала, что мальчик. Павел Евгеньевич сомневался в том, что Антон его сын, и часто говорил, что лучше бы его не было вообще. Один раз Антон не выдержал и сказал, что всегда, сколько себя помнит, мечтал быть сыном другого человека».
На похороны Антона Павел Евгеньевич идти не хотел, еще денег попросят, а у него только пенсия, но эта колобродка дроченая ничего не клянчила, все звонила и говорила про какое-то Антоново письмо, адресованное ему и найденное где-то в документах. Павел Евгеньевич понимал, что пойти, конечно бы, надо, и он с вечера приготовил костюм, погладил рубашку и нашел галстук потемней, всю ночь ворочался, два раза брызгал сальбутамол, вставал пить чай с молоком, но кашель все никак не хотел отпускать. Что им друг другу писать, о чем говорить? Не о чем, еще до рождения Антонова сказали всё уже, не он, так другие. Утром, несмотря на приступы, собрался все-таки и поехал.
В ритуальном зале (вот зачем тоже заказали? Можно было дома или из морга сразу уже до могилки) было полно каких-то людей, с которыми Павел Евгеньевич знаком не был, да и не хотел знакомиться. Потолкавшись у входа, он протиснулся к гробу, услышал какую-то веселую музыку, дискотека им тут, что ли? К нему подошла Аня, спросила, как он себя чувствует, тоже мне, глазопялка, все ей знать надо. Про музыку сказала, что это Гленн Миллер какой-то, Антону нравилось. Кульки самолетные, даже похоронить нормально не могут, с каким-то подвыпердом всё, мало ли что кому нравилось. Павлу Евгеньевичу стало душно, в груди заломило, он вышел, нащупал неуверенными пальцами ингалятор, кое-как снял крышку с мундштука, сунул баллончик в рот, нажал на корпус и задержал дыхание. Астма эта что жопа пятикорпусная, куда ни пойди, везде найдет. Что там он, интересно, в письме накалякал? И она молчит, забегалась, конечно, с похоронами, чего там… Ладно, не время сегодня, не лезть же к ней червем сфинктральным…
