– Да, это тоже. Но еще камни несут энергетику того, кто держал их в руках. Это как письмо умершему на тот свет, как одобрительный кивок и все понимающий взгляд… Твои друзья сначала похоронили Троцкевича почти по-еврейски, а потом, как безродные сиволапые гои, сожгли, засунув его в безымянную печную могилу.
– Лева, ты что же, щеки предлагаешь подставлять?
– А при чем здесь это? В наше время принято кричать о детских травмах. Но на самом деле легче всего обвинить родителей.
– Но Антон ведь умер…
– От остановки сердца, отец его не убивал. Так что получается, что это даже не принцип талиона, понимаешь?
Алена вспомнила своего отца-алкоголика. Она его не любила, потому что нельзя любить постороннего человека, который не помнит твоего имени, а если и помнит, то не произносит его любя, ласково коверкая на все лады. На похоронах она ничего не чувствовала, и ей даже стало стыдно. Отчим, несмотря на все трудности их отношений, был роднее. Но представить, что Лева пошел бы мстить за спрятанные в ее детских футболках бутылки и блевотину в ее кроватке… Нет, как-то совсем не вяжется. Или все-таки это не одно и то же?
На кухню пришла дочь с семимесячной внучкой на руках. Глазастый пузырь в памперсе лопотал что-то по-своему, припав пухлой розовой щекой к худенькому материнскому плечу. Звук, похожий на хрестоматийное «агу», заставил всех улыбнуться, а дочь весело сказала: «АГУ не надо, лучше МГУ, а то я так тебя и на трех работах не прокормлю». Квант захохотал, мелкая разулыбалась и замахала ручонкой. Алена нахмурилась и тихо сказала: «Не смей требовать от ребенка!» Дочь удивленно уставилась на Алену, хотела съязвить про незавершенные гештальты, но потом решила просто отшутиться: «Ну хорошо, пусть хоть школу закончит…»
Заявление в полицию Алена писать не стала. Мало ли на что еще способно современное искусство, пусть сами разбираются. В крайнем случае скажет, что ее запугали, а за Кванта можно не беспокоиться, он не сдаст.
P. S. Письмо Антона Павлу Евгеньевичу, написанное Аниным почерком:
Папа,
Я умер и уже не смогу услышать или прочитать то, что ты захочешь мне ответить на это письмо, поэтому не отвечай, пожалуйста, как ты обычно это делал, когда был уверен в моей безропотности и своей безнаказанности. Я был таким же плохим сыном, как и ты – плохим отцом. Но когда ты сомневался в своем отцовстве, я никогда не сомневался в том, что мы с тобой плоть от плоти, ведь мы слишком похожи. И даже когда я наконец отказался от тебя, выкрикнув вымученное, что я не твой сын, я все равно продолжал им быть. Я заставлял женщину, которая любила меня и, возможно, будет любить еще долго, убивать наших детей. Да, я боялся, что они будут похожи на тебя. Но еще больше я боялся стать для них тем, кем стал для меня ты. Помнишь, как ты неделями не разговаривал со мной? А я ходил за тобой и просил, чтобы ты хоть что-нибудь сказал. А как ты называл меня кретином, марамойкой, ссыкуном и абортышем? И я долго не мог ответить, правда, потом у меня получилось, так что всему свое время. Время обнимать и время уклоняться от объятий, время любить и время ненавидеть, время рождаться и время умирать. И вот я опять не могу тебе ответить, я вообще ничего больше не могу, даже не могу написать тебе это письмо. Но именно сейчас, когда кроме моих инсталляций и картин, которые ты наверняка назовешь свалочной рухлядью (и это в лучшем случае!), обо мне мало что напоминает, я, уже не имея возможности говорить, все-таки говорю тебе, старому, обуглившемуся в топке своих страхов, трусости, обездоленности и ненависти неудачнику, что я все равно люблю тебя, хотя ты так и не смог этого понять.
