На сорок дней открыли новую выставку работ Антона. Аня мучилась, отдавать Павлу Евгеньевичу письмо или нет. Она уже пожалела, что это затеяла, но теперь поздно, остается только надеяться, что он забудет или не захочет взять. На открытие Троцкевич пришел вовремя, даже немного заранее, но в здание музея зашел не сразу. Из своего кабинета Аня видела, как он ходил под окнами и сверял часы, то и дело отодвигая край рукава на левой руке. Когда Аня вышла со вступительным словом, Павла Евгеньевича, как назло, накрыл приступ сильного кашля. Контролировать его он не мог, но то, что это совпало с ее выступлением, невероятно разозлило, заставило напрячь голосовые связки и практически по-пионерски выкрикивать в микрофон: «Антон был, Антон любил, Антону нравилось».
Павел Евгеньевич недоверчиво оглядел зал. Справа стояла какая-то дунька с протезной титькой и тянула к нему две костлявых руки, а из ее обнаженного пупка скалился глазастый младенец. От ты, сын моржовый, чё творят. Налево посмотришь, швабра с бигудями, там птицамозгоклюй в пилотке. Павел Евгеньевич шарахнулся от инсталляций и отошел к картинам. Намалевано, конечно, но ладно, это хоть привычнее, плоское и от стены не выпирает. Походил, поозирался, мазня, пустая трата материала, он бы за такую работу у себя в цеху к козе в трещину послал. А тут еще эта глистопередержка Антонова (никогда нормальную бабу выбрать не мог!) подошла с каким-то вагинальным гориллой, представила, дескать, родственников больше нет, только отец остался у нашего дорогого героя вечера. Потом чертополох ушастый руку жал, говорил, что рано потеряли, столько бы еще всего мог, неоценимый вклад. И как-то исподтишка Павла Евгеньевича трогал и рассматривал, а сам улыбался и этой ящерице горбатой знаки подавал. Ну, тут все понятно стало, посмеяться решили. Только зря стараются, Троцкевич им не подгузник на подтяжках, трусы изо рта давно вынул.
Дышать опять стало трудно, в ушах звенело то ли от напряжения и злости, то ли от обиды. Павел Евгеньевич привычно заправился сальбутамолом, подышал, вытер глаза и хотел уже уйти, но вдруг яростно подумал, что никуда он не пойдет до самого конца, и пусть эти кучки тараканьи хоть что-то попробуют еще вякнуть или забаламутить. Мертвяк он и есть мертвяк: или хорошо, или ничего. Старался парень как мог, как умел. Сами-то ни пука не издали ведь, а теперь еще и наживаться будут, деньги за билеты брать. А за что тут брать-то? В гроб тебе ведро помоев… В разговоры Павел Евгеньевич больше не вступал, смотрел перед собой, ходил там, где людей было поменьше, и все больше думал о письме.
Когда все разошлись, к нему подошла Аня: «Ну как вам?» Павел Евгеньевич часто заморгал и нахмурился: «Я думал, он рисует только, рисовал, а это вон еще». И он махнул в сторону инсталляций. Аня помолчала: «Да, Антон был разносторонним и очень талантливым». Павел Евгеньевич неожиданно набычился: «Ты мне кончай уже, я что, не вижу, что ли? Шлепки эти майонезные, нашла шедевры…» Аня онемела. Павел Евгеньевич понял, что злить ее нельзя, иначе письмо не отдаст, поэтому почти миролюбиво закончил: «Понаставили тут искусство, у меня на заводе и то лучше было. Ну да ладно. Ты про письмо там говорила какое-то. Так давай уже, раз я здесь…» Аня молча развернулась, сделала приглашающий жест рукой и повела Павла Евгеньевича в свой кабинет. Достав из сумки немного помятый прямоугольник из тетрадного листка, она на какое-то время задержала его в руках и нехотя протянула Троцкевичу.
Павел Евгеньевич отчего-то заволновался, хотя это действительно был обычный лист бумаги в клетку. Ну, подумаешь, написано там что-то. Но в груди опять появилась привычная тяжесть, сейчас еще пара вдохов, и на полную он уже не сможет, ах ты, едрена копоть, домой бы, теплого попить. Павел Евгеньевич тьфукнул, выругался и полез за ингалятором. То ли приступ был сильным, то ли руки отчего-то дрожали больше обычного, но сальбутамол выскользнул из ослабевших пальцев и закатился под шкаф. Сначала Троцкевич подумал, что эта верблюдица сейчас нагнется и вернет ему ингалятор, глядишь, и не сильно много времени потеряют. Но Аня почему-то опустила руку с письмом и просто смотрела на него. Он помотал головой, сил хватило на то, чтобы еще раз выругаться, но она не шевельнулась. И тут все окончательно прояснилось, хоть в камыш иди ссы. Мало того что посмеяться решила, так еще и убить теперь хочет. И ведь делать даже ничего не надо, потому что если он сейчас не продышится, то все, видал он маму свою на том свете в балетной пачке. Корпус ингалятора белел из-под шкафа, Павел Евгеньевич, крупно трясясь, кое-как опустился на четвереньки, потянулся рукой и уже почти достал до колпачка, но острый носок Аниной туфли зачем-то перелез через его предплечье и, как ловкий нападающий, блестяще забил гол ингалятором в стену. Ах ты, блядь ебучая, бля…
Квант посмотрел поверх Алениной головы: «Ты задумывалась когда-нибудь, почему евреи приносят на могилы камни?» Алена пожала плечами: «Камни не вянут».
