Я тихонько вздохнул, но, разумеется, ничего не сказал.
– Было это в конце марта. Я сразу же поехала в центр по выдаче водительских прав Самэдзу, и там мне выдали новые. Все это было очень странно и непонятно, однако, к счастью, обошлось без особого ущерба. Наша компания недалеко от Самэдзу, так что я обернулась быстро.
– Самэдзу – это же в районе Синагава?
– Да, в квартале Хигаси-Ооэ. А наша компания – на Такэнаве, так что на такси это совсем рядом, – ответила она и с сомнением взглянула на меня. – Скажите, а то, что я забываю имя, и то, что у меня права украли, – оно между собой как-то связано?
Я быстро покачал головой. Не выкладывать же ей историю про обезьяну из Синагавы, правда? Допустим, расскажу, а женщина наверняка потребует объяснить, где ей найти эту обезьяну. А то и нагрянет в ту гостиницу, чтобы прижать обезьяну да расспросить с пристрастием.
– Нет, не думаю, – ответил я. – Мне это просто вдруг пришло в голову, вот и спросил. Раз уж речь у нас зашла об именах.
По взгляду женщины я понял, что мой ответ ее не убедил. Но, понимая всю опасность ситуации, я не мог не задать ей еще один вопрос:
– Кстати, тебе в последнее время нигде не попадались на глаза обезьяны?
– Обезьяны? – переспросила она. – В смысле, вроде макак?
– Да. Настоящие, живые…
Она покачала головой:
– Да нет, давненько уж не видела. Ни в зоопарке, нигде…
Выходит, обезьяна из Синагавы опять принялась за свое? Или же преступление совершила другая, которая ей только подражала? Какая-то обезьяна собезьянничала? Или же обезьяна тут вообще ни при чем?
Вовсе не хотелось мне думать, что обезьяна из Синагавы вновь принялась красть имена. Она же сама прямо говорила мне, что ей достаточно хранить в сердце имена тех семи красавиц, а остаток своих дней она желает провести спокойно и безмятежно в курортном городке префектуры Гумма. И мне казалось, что слова эти шли из самой глубины ее сердца. Но, возможно, обезьяна страдала застарелым психическим заболеванием, и его невозможно сдержать одним только разумом. Как знать, вдруг эта болезнь – как и допамин – давили на обезьяну, подталкивали ее красть? Заставили ее вернуться на Синагаву и вспомнить прежние порочные привычки.
Бессонными ночами меня и самого порой захлестывает бредовое желание попробовать
Безупречный любовный роман… и безупречное одиночество… С тех пор, слушая симфонии Брукнера, я размышляю о «судьбе» обезьяны из Синагавы. Представляю себе пожилую обезьяну: укутавшись в тонкое одеяло, она спит на чердаке захудалой гостиницы курортного городка. Вспоминаю сушеный кальмар и рисовые крекеры с арахисом, которыми мы закусывали пиво, прислонившись к стене.
С той красивой женщиной из туристического журнала я больше не виделся, а потому и не знаю, что сталось с ее именем. Хорошо, если не случилось ничего страшного, ведь сама она ни в чем не виновна. И пусть я был не прав, но рассказать ей историю обезьяны из Синагавы все-таки не смог.
Облачаюсь в костюм я крайне редко – от силы раза два или три за весь год. Нужды появляться в таком виде у меня почти нет, вот и не ношу. Могу при случае надеть пиджак – но только без галстука. Кожаную обувь я тоже не люблю. Таков стиль той жизни, которую я в итоге для себя выбрал.
Однако случается, что без всякой на то надобности я сам надеваю костюм и повязываю галстук. Зачем? Открыв гардероб – проверить, что в нем есть (иначе это можно забыть вовсе), – смотрю на почти нетронутый костюм, сорочки еще в целлофане из химчистки, галстуки без малейших следов того, что их повязывали, – и мне становится неудобно перед всей этой одеждой.
Вот я и надеваю ее – посмотреть, как выгляжу, – пробую завязать на галстуках разные узлы, чтобы убедиться, помню ли еще, как это делать, проминаю ложбинку под узлом. Но занимаюсь этим только в те часы, когда дома больше никого нет. Иначе придется объяснять, что все это значит.
