Жители Москвы, те, что попроще, кому в Думе не выступать и думскими вопросами не заниматься, очень быстро разочаровались в действиях боярства. Недовольных избранием на русский престол Владислава становилось все больше. Люди стали все чаще вспоминать Василия Шуйского. Бояре заволновались. У Шуйского появился шанс. Если бы судьба вновь вытолкнула его на вершину власти, да рукой народа, то, естественно, ни о какой «ограниченной монархии» мечтать уже не приходилось бы. А Василий IV Иванович, хоть и не проявивший себя за годы правления (трудные то были годы для любого правителя), некоторыми своими действиями, смелостью показал, что при сопутствующих условиях он бы вполне мог стать настоящим монархом, не нуждающимся ни в каких ограничениях. Народ, с которым легко нашел общий язык Иван IV Грозный, теперь – сам! без подсказки! – стал переходить на сторону Шуйского.
Это было очень опасно для всех думцев.
Бояре не на шутку перепугались. Страх так подействовал на некоторых из них, что они, не шутя, предложили перебить весь род Шуйских. Гетман Жолкевский (о нем многие историки отзываются очень хорошо, крупный был политик) прекрасно понимая состояние трусоватых бояр, взял дело в свои руки, объявил, что Сигизмунд потребовал беречь бывшего царя. Думцы спасовали перед отцом их «ограниченного» монарха и разрешили Жолкевскому взять Шуйских под свою опеку, что он благополучно и сделал, переправив Василия и жену его под Смоленск, где поляки, изнурив защитников города упорной осадой, готовились к решительным действиям. 3 июня 1611 года они взяли крепость, а в конце октября король Сигизмунд торжественно въехал в Варшаву. То был триумф польского оружия. Поляки радовались, гордились, и по праву.
Гетман Жолкевский ехал вслед за Сигизмундом, в войске находились русские пленные: бывший царь Василий IV Иванович Шуйский, его супруга Марья Петровна, братья, воевода Смоленска Шеин, послы Голицын и Филарет… На Шуйского смотрели все поляки. Он был усталый до предела, красные больные глаза его суровым взором оглядывали мир, в них не было страха, но было лишь мрачное осознание свершившегося, трагичного и безысходного для него, Василия Шуйского, но не для страны, которой недавно он властвовал.
