Любая смута (революции, гражданские войны, бунты, восстания) обычно заканчиваются либо самой жесткой диктатурой внутри страны, либо столь же сильной властью с экспансионистскими амбициями (Чингисхан), либо вторжением извне (Альбион перед 1066 годом, Китай перед нашествием Абахая и Нурхаци, Киевская Русь…), либо, если народу данной страны очень уж повезет, ограниченной монархией. Других вариантов выхода из смуты нет.
Даже бегло осматривая сложившуюся в Русском государстве в 1610 году ситуацию, можно прийти к выводу, что самый счастливый для мирных и слегка ленивых людей (каких, в общем-то, большинство) исход, то есть ограниченную монархию, страна могла получить только из рук… иностранца! Ни один политический и государственный деятель Руси, каким бы он гениальным ни был, ограниченной монархией, которую, естественно, очень хотели бояре и дворяне, не ограничился бы, потому что смута, брожение в умах сограждан, желание всевозможных Захаров показать кому угодно, а хоть и самому царю батюшке, свои бицепсы и трицепсы были еще очень сильны. И не было (в 1610 году) той скрепляющей народ идеи, духовной и душевной точки опоры, с помощью которых гневливые успокаиваются, ленивые думать («все пошли царя сбрасывать, и я пошел») призадумываются, неуравновешенные обретают внутренние тормоза, добрые перестают бояться самих себя, злые слегка добреют, и этого вполне хватает для их собственного счастья и, главное, для счастья окружающих… В конце двадцатого века подобное состояние нации назовут национальной идеей, представляющей собой сложный «раствор» , скрепляющий великое множество самых разных людей в единое целое – в народ.
Бояре, дворяне, духовенство, с одной стороны, были рады тому, что наконец-то осуществилась их вековая мечта о «думском ограничителе», а с другой стороны, вольно или невольно, самим актом избрания иностранца-иноверца они поторопили появление той самой национальной идеи, в которой так нуждался во времена Смуты русский народ.
