От Северского Донца до Одера полностью

1 июня 1943 года знаменуется великим событием, о котором мы все помним, переменой, которая дает новое направление нашей службе, всему нашему будущему! В этот первый день июня мы удостаиваемся визита рейхсфюрера Генриха Гиммлера! Он прибывает на автомобиле «Татра» серебристого цвета с футуристическими обводами стремительной гоночной машины. Можете не сомневаться, что Гиммлер прибыл не один, его свита состоит из высокопоставленных офицеров, в частности генерала Бергера (Бергер Готтлоб (1896–1975) – обергруппенфюрер СС, начальник кадрового управления войск СС, высокопоставленный сотрудник РСХА – Главного управления имперской безопасности. – Пер.). Что поражает с самого начала, так это отсутствие всяческого протокола, чопорности, обычной скованности, церемонности и официальных рукопожатий. Совершенно очевидно, что это производит на нас впечатление, не ставя при этом в неловкое положение. Все могут видеть, как он подходит, многим пожимает руки. Я запомнил его голубые глаза, очень ясные, пронзающие. Они словно рентгеновские лучи, которыми Гиммлер с первого же взгляда оценивает вас. Он объявляет, что мы становимся частью ваффен СС – войск СС, и я испытываю вполне понятную гордость, как и все мои товарищи. Насколько я понимаю, переход в войска СС – своего рода повышение статуса, никак не меньше! В последующие часы весь легион проходит медицинский осмотр на предмет состояния здоровья, и можете не сомневаться, что наши сердца бьются сильнее из-за боязни получить отказ и не быть принятыми в новую семью, которая так восхищает нас.

Во время этого визита я вдруг слышу: «Sie da! Kommen Sie mal her!» – «Эй, вы! Подойдите поближе!» Я оборачиваюсь и вижу, что зовут одного из наших товарищей, Й. Марбера. Когда Марбер подходит к офицеру, тот достает инструмент для измерения лицевого угла и приближается к нему. Все понятно! Наш товарищ, Марбер, еврей, о чем мне и всем остальным хорошо известно. Он никогда и не скрывал этого, и мы не видели в этом проблемы. Однако, похоже, с сегодняшнего дня все не так. По крайней мере, мне так кажется. Измерив лицевой угол Марбера, офицер спрашивает его: «Еврей?» И Марбер отвечает: «Да!» Марбера расспрашивают в той же манере, в какой расспрашивали бы любого из нас, – не более и не менее вежливо, и точно с такой же вежливостью его демобилизуют. Двумя днями позже его возвращают в Бельгию и впоследствии оставляют в покое. Я лично могу засвидетельствовать, что позднее, в 60-х, встретил Й. Марбера в спортивном магазине, в Midi-Sports, если быть более точным.

Возвращаюсь к Пескам, где переход в войска СС является темой всех разговоров, а те, что к ним не относятся, не представляют особого интереса! Теперь мы не едем в Восточную Пруссию. Я просто-напросто пропустил поездку. Жизнь течет так же, как и до 1 июня, – возможно, с чуть большим энтузиазмом, поскольку мы, несомненно, чувствуем себя морально обязанными оправдать наше продвижение по службе. Когда 28 июня мы грузимся в поезд до Вильдфлеккена, то чувствуем, что сделали новый судьбоносный шаг. Что до меня, то я думаю об этом как о логичном развитии нашей воинской службы. Сталинградская битва была в феврале[58], мы об этом не забываем, но рассматриваем это событие как эпизод, не более того, даже если он негативно отразится на нашем будущем[59]. На самом деле мы мало об этом думаем или не думаем вообще, и наш дух остается непоколебим. Мы уверены в наших лидерах, тех, кто взял на себя защиту нашего западного мира. В таком вот состоянии духа на следующий день, 29 июня, мы высаживаемся с поезда и размещаемся по квартирам в лагере Вильдфлеккен.