Я стучусь и вхожу и тут же оказываюсь среди всех этих зловонных испарений, что удушают и ошеломляют вас, даже если они вполне привычны. Это смесь запахов капусты, неочищенного и прогорклого подсолнечного масла, мокрой золы, когда печь не топится, и огня, когда она растоплена. Ко всему этому примешивается застоявшийся запах пота и вонь от домашнего скота из соседнего помещения. Я вхожу и закрываю дверь. Э, да ладно! Поверьте мне, в конце концов ко всему привыкаешь! Я не утверждаю, будто вы не нюхали такого, просто порой этот запах ошеломляет, особенно когда пробудешь какое-то время на свежем воздухе.
Передо мной предстает фигура в лохмотьях высотой около метра шестидесяти, подвязанная белой косынкой. При ближайшем рассмотрении я обнаруживаю женское лицо неопределенного возраста. Лишь позднее узнаю, что ей около тридцати. У окна виднеется лицо женщины лет сорока пяти, не меньше. С ней мальчишка лет семи-восьми. Она зовет его Коля, что означает, как я догадываюсь, Николай. Он не снимает свою русскую шапку даже дома. Думаю, большинство из них спят прямо в шапке. Когда мальчик снимает ее, я вижу, что его недавно обрили, но на голове уже пробивается поросль каштановых волос. У обоих ноги обмотаны кусками старой мешковины. Такое зрелище здесь можно увидеть повсеместно.
Робко улыбаясь, они дружелюбно приветствуют меня. Я бесцеремонно спрашиваю, где ее муж, «пан». На что она уклончиво отвечает «Woina» – «Война». Из чего я делаю вывод, что он, должно быть, солдат, но это совсем не обязательно. Пристраиваю свои пожитки в углу. Потом показываю «мамке», что хотел бы побриться, и, как обычно, мне предлагают стакан воды. Я принимаюсь поспешно объяснять, что мне нужно намного больше воды, причем горячей и в какой-нибудь емкости. Двадцать минут спустя на печи закипает вода, и женщина ставит посреди комнаты длинное, низкое корыто, выдолбленное из ствола дерева, которое наполняет горячей водой. Я разбавляю ее холодной, расходуя зараз не меньше ее недельного запаса воды.
Я принимаюсь раздеваться, но женщина не сдвигается с места. Предупреждаю, что собираюсь раздеться донага. Она улыбается и даже не шевелится. На самом деле то же самое происходило и во время моей летней кампании, так почему сейчас должно быть как-то по-другому? Ставлю ноги в корыто и сажусь в него. Женщина приближается, берет мое мыло и начинает осторожно, совершенно непринужденно и без малейшего смущения намыливать меня. Она наслаждается сладковатым запахом мыла, хоть оно и продукт военного времени, выданный службой снабжения, – зеленое и не тонет в воде. Лично я никогда не замечал у этого мыла какого-то особого запаха и предлагаю женщине оставить его себе. Закончив намыливать, она поливает меня водой из стакана и вытирает мне спину, затем отдает полотенце, чтобы я сделал то же самое с другой частью тела. Она рада тому, что я отдал ей мыло, и благодарит кивком. Я оделся, однако мои заляпанные грязью штанины все еще влажные. Я почистил их, как мог. Ничего, за ночь высохнут. Когда мое тело чисто, мне кажется, что и душа тоже!
Выхожу на улицу, а поскольку не собираюсь идти далеко, всего через два дома, где квартирует капитан, оставляю мотоцикл перед избой. Я рапортую о прибытии и перехожу в его распоряжение. Он велит мне вернуться за приказаниями через час. Использую свободное время, чтобы заглянуть в соседние дома и посмотреть, кто обосновался в них. Там я обнаруживаю других парней из мотоциклетного взвода, а также из войск связи, старшину Лентьеза, сержанта Винанди и их людей. Часом позже я снова докладываюсь в доме капитана, где встречаю сержанта Де Меерсмана из оружейного взвода. Мне велено отправиться назад, к Корсуню[-Шевченковскому], и разыскать часть прибывшего позднее конвоя, а именно два грузовика с боеприпасами.
