Когда я выезжаю, уже спускается ночь, по крайней мере наступает темнота. Направляюсь в сторону Белозерья, по дороге мотоцикл скользит, его то и дело заносит. Меняю колею, скорее наугад, считая, будто правее грязь не такая глубокая, но потом, чуть дальше, левая сторона кажется мне, без особых на то оснований, просто по наитию, более проходимой. Встречаю несколько машин, наших и немецких, даже парней из мотопехотных частей, которые предпочли переквалифицироваться в пехотинцев, но только не разыскиваемые мной грузовики. Первый из них я обнаруживаю в Белозерье и направляю его в сторону села Байбузы. Потом еду дальше, к городу Корсунь[-Шевченковский], и, в 3 или 4 километрах от него, несмотря на рев моего мотоцикла, слышу крики – одновременно с тем, как замечаю слабые лучи света затененных фар. Освещение слабое, но вполне достаточное, чтобы у меня сложилось впечатление озера, даже океана грязи, которое с сегодняшнего утра стало еще больше. Эта низина много часов непрестанно наполнялась водой. Сомневаюсь, ехать ли дальше, однако прежде, чем совсем остановиться, продвигаюсь еще на 100–200 метров. Здесь я слезаю с мотоцикла и, освещая дорогу фонариком, отправляюсь пешком в сторону машин. Пока добираюсь туда, мои ботинки заново заливает грязь. Поначалу я принимал меры предосторожности, совершенно бесполезные в данной ситуации. Тем не менее у меня не было сомнений в необходимости добраться туда.
Здесь застряло не менее 20 машин, немецких и «бургундских», и среди них грузовик, который я разыскиваю. Я стараюсь помочь и даю знать ребятам, что намерен прислать к ним полугусеничные транспортеры, Zugmaschinen, и направляюсь обратно в Байбузы. Когда я добираюсь туда, то уже второй час ночи. Иду будить ординарца капитана, а заодно и его самого. Таким образом, могу подтвердить, что капитан одет в пижаму, что такой предмет туалета все еще существует и что капитану удалось сберечь свою пижаму до настоящего момента. Прошу у капитана разрешения отправить бронетранспортеры на помощь застрявшим в грязи, с чем он сразу же соглашается. Затем отправляюсь к северовосточному выезду из деревни, где днем заметил концентрацию техники. На сторожевом посту мне показывают, где находится каптенармус Фукс, заведующий материальной частью, и я поднимаю теперь уже его. Он встает, одевается и идет лично будить водителей. Что до меня, то я возвращаюсь на свои квартиры. Для одной ночи с меня уже достаточно бодрствования.
Перед тем как войти, я не стучу, поскольку считаю, что моя хозяйка спит. Бесшумно вхожу и включаю фонарик. В помещении никого, но на печке, за дымоходом, что-то шевелится. Слышен тихий разговор. Похоже, здесь больше людей, чем было раньше. Появляется силуэт, и я освещаю его лучом света. Это «мамка», но позади нее есть еще кто-то. Я различаю двух стариков, мужчину и женщину. «Мамка» слезает с печи, приподнимает нижнюю юбку и извлекает ворох старых тряпок. Когда она протягивает их в мою сторону, я не понимаю, что ей от меня надо. Люди добрые, кто слишком чувствителен, лучше пропустите несколько следующих строк! Она показывает мне на тряпки, и я освещаю их фонариком. Они пропитаны кровью! Я говорю себе, что она ранена, что мне следует что-то предпринять, найти Кофрье, одного из наших санитаров! Пытаюсь выяснить, что произошло, однако мой запас русских слов крайне ограничен. Прошел уже целый год, как я не практиковался в нем. Не знаю, то ли я понял то, что она хочет мне сказать, то ли просто догадался, но все сразу прояснилось. У нее всего лишь менструация!
Но для чего она показывает мне все это? Может, из боязни быть изнасилованной и желания отвратить меня от себя? Все может быть. Или, допустим, она не сразу узнала меня и решила, что это кто-то другой, может быть русский? Возможно, партизаны, ведущие в прилегающих лесах холостой образ жизни, время от времени наведываются сюда, дабы получить удовольствие, которого лишены в своих дебрях. Я лишь искренне надеюсь, что ей и в голову не пришло, будто я не смог устоять перед ее очарованием. Следует завтра дать ей понять, что ей совершенно нечего бояться!
