Утром я не обнаружил Юру с матрасом ни на правдинском, ни на писательском пляжах. Дрыхнул ли он после бурной ночи или уже жарился с Надей и Верой на пляже нудистском – оставалось гадать.
Отобедав, я вышел из столовой в холл и с удивлением углядел сидящую в одном из кресел Веру. Она поднялась и шагнула мне навстречу:
– Юра сказал, что у тебя сегодня последний день на курорте. Так?
– Да.
– А у нас с Надей еще понедельник, вторник, среда…
Вера взяла меня под руку и прильнула губами к моему уху:
– Есть идея. Поедем сейчас вместе на рынок в Пицунду и купим вкусной еды, хорошего вина и чачи. А вечером накроем стол в гостиной моего номера, позовем Надю с Юрой и отметим твой отъезд. Ты своим не в меру упрямством меня огорчал, но и было мне с тобой приятно. Поэтому нам надо расстаться по-доброму. Ну, согласись…
Я обнял Веру и тихонько похлопал ее пониже спины:
– Сударыня-руководитель, эта твоя директива не вызывает никаких возражений.
Мои проводы прошли весело.
Сразу по возвращению в Москву меня командировали в Элисту – на празднование 550-летия главной калмыцкой книги – «Джангара». Юбилей народного эпоса собрал калмыков со всего света. Всё на юбилее было любопытно, и события-разговоры пролетевшего отпуска мне вспоминались очень редко.
Празднование в честь «Джангара» закончилось, а срок моей командировки не истёк. Этому очень обрадовался мой былой яростный соперник в шахматах Араша Годжуров. Некогда мы обитали с ним на одном этаже в общежитии МГУ, а теперь он жил в пригороде Элисты.
Доставив меня из гостиницы в свою усадьбу, Араша постановил:
– Ты, Николай, не имеешь права не погостить у друга. Выделяю тебе – отдельный домик. Днями, пока я сделки кручу на бирже, сиди в одиночестве и пиши. Вечерами мы, как в доброе старое время, сойдемся на поле брани – за доской шахматной. Угощать тебя моя жена будет простой калмыцкой едой – черной икрой от контрабандистов с Волги, легальной свежей дичью и парной бараниной из наших степей.
О житье у Араши мне жалеть не пришлось.
Из Элисты в воскресенье я прилетел с готовой статьей. В понедельник пришел в редакцию «Правды» и перво-наперво занес мой рукописный текст в бюро машинисток. Потом поднялся в свой кабинет и принялся разбирать почту.
Спустя часик затрещал телефон. В трубке – молодой женский голос. Незнакомый вроде бы голос:
– Мне бы Николая Михайловича?
– Он вам уже внимает.
– Привет товарищу серого брянского волка. Привет морально устойчивому крестьянину. Привет от бесстыжей московской мещанки-нудистки.
Вера уведомила, что ей в последние дни в Пицунде было скучновато без моих россказней. И заявила в духе истинно природной руководительницы::
– В память о мандариновой роще ты должен пригласить меня сегодня в свое логово.
Родился пароль – «мандариновая роща». Вера снова назвала его мне по телефону через неделю. И снова – через неделю.
В очередной понедельник пароль меня на рабочем телефоне не застиг. Но спустя три дня, когда я дописывал новую статью на своей кухне, Вера объявилась в моей домашней телефонной трубке:
– Николай Михайлович, помнишь песню – «Миленький ты мой, возьми меня с собой…»
– Помню.
– А я эту песню сейчас кощунственно исковеркаю – «Миленький ты мой, приди ко мне домой…» Мы с Надей, прогуливаясь по Тверскому бульвару, попали без зонтов под дождь. Пока добежали до моего подъезда – промокли насквозь. С Надей ничего не случилось, а на меня навалились – жуткие сопли и кашель. От них я уже избавилась, но на улицу выходить пока не рискую. А слабо тебе, крестьянину, утешить сейчас визитом хворую мещанку?
Широкий холл подъезда монументального дома на улице Алексея Толстого охранял вахтер. Он был уведомлен о моем появлении и указал путь к лифтам. На седьмом этаже укутанная в бархатный халат Вера открыла дверь квартиры и за порогом чмокнула меня в губы. Я протянул ей авоську с фруктами, скинул кроссовки, влез в тапки, и она спросила:
– Где будем пить глинтвейн – здесь, в прихожей, на кухне, в гостиной?
Я оглядел блестящую паркетом прихожую – квадратную комнату с роялем, стеллажами книг и четырьмя креслами в коже вокруг расписного журнального столика. С левой стороны прихожей через открытую дверь открывался вид на два ряда высоченных стульев вдоль обеденного стола и холодильник. С правой – через такую же дверь – вид на спинку дивана, телевизор и видеомагнитофон. Сообразив, где кухня и гостиная, я прикоснулся к плечу Веры:
– Хворая мещанка, место крестьянина без недугов – в людской. Неси свой глинтвейн в прихожую.
Горячее сухое вино за столиком мы пили, сидя в креслах, из внушительных глиняных фужеров.
– Мне, чуть еще болезной, – Вера сжала полы халата на шее, – ой, как полезно потреблять с тобой подогретые плоды виноградной лозы. Но глянь: напротив входной деревянной двери в квартиру – дверь стеклянная. За ней между ванной и туалетом – две спальные комнаты. Одна – мамина, другая – твоей слушательницы. И если ты немедленно согласишься на экскурсию в мою спальню, то окончательно избавишь меня от хвори.
