И вот, на четвертый день отпуска, сижу я в полдень за столиком, уплетаю хачапури и вижу: у лежака под навесом симпатичная барышня наступает босой ногой на гвоздь в деревянном брусе, отвалившемся от того же лежака. Лицо барышни исказила боль, она пронзительно заверещала, все рядом с ней оцепенели, и меня сорвало со стульчика в харчевне.
Я приказал барышне молчать. Тихонько изъял ее стопу с пронзившего мякоть гвоздя. Потом голенькую, в купальнике, всю дрожащую страдалицу взял на руки и понёс в медпункт Дома творчества.
Там барышне промыли-промазали-перебинтовали рану и оказалось, что она без муки ходить может вполне. Но, поскольку ее шлепанцы вместе с одеждой остались на пляже, то, дабы не пачкать бинты на стопе, ей снова пришлось воспользоваться моими транспортными услугами.
Когда я принес барышню обратно под пляжный навес, она спросила, как меня величать и, услыхав мое имя-отчество, вымолвила:
– Вернусь в Москву, буду всем рассказывать: я в отпуске ездила на Николае Михайловиче.
Именовали барышню Дашей. Она была дочерью успешного писателя и занималась переводами с английского. Мы поболтали до обеда и договорились после ужина встретиться.
Завязался заурядный курортный роман. Скуки Даша не навевала. Но, когда срок ее путевки истек, я у такси помахал ей рукой без сожаления.
Искать иную прелестницу для любовных приключений в мои планы не входило. Надо, я решил, в оставшуюся неделю не куролесить до рассвета, а вовремя ложиться в постель, вовремя вставать. Так бы оно и было. Если бы в правдинский Дом отдыха не въехал мой однокурсник по журфаку МГУ Юра – неуемной энергии парень.
Гладко побрившись после завтрака, Юра выходил на пляж. Брал на пирсе надувной матрас. Доставал из сумочки бутылочку сухого вина. Откупоривал ее. Широко расставлял ноги и, глядя на солнце над морем, медленно из горла бутылочку опустошал.
Свершив сей ритуал, Юра трогался в путь по правдинскому пляжу, волоча за собой матрас. Увидав одиноко загоравшую барышню, он клал с ней рядом матрас и приземлялся сам. Если барышня не желала его общества, Юра немедля утешался и тащил матрас дальше. До ближайшей одинокой загоральщицы. Если та не производила на него впечатления, он деликатно удалялся.
За два дня свое с матрасом почтение Юра засвидетельствовал всем девицам без кавалеров – и на правдинском, и на писательском пляжах. И нигде якорь не бросил.
Я приезду Юры обрадовался. У него был выше, чем у меня, класс в теннисе, и мне сражаться с ним на кортах было интересно. На третий по приезду вечер Юра предстал передо мной в баре, где я пил кофе, с двумя ракетками в сумке и возвестил:
– В ружьё, брат! Пора в бой!
– Но, – постучал я по часам, – мы договаривались играть, как и вчера, в 18.30, а сейчас лишь 17.00.
– Ты русский язык не понимаешь? – вылупил глаза Юра. – Я же сказал: в ружьё! Десять минут назад из бильярдной нашего Дома отдыха вышли с ракетками две классные телки. Они загорелые, но на пляже я их не видел. Телки явно залетные, пришлые, здесь никем не ангажированные. В сей исторический момент они гоняют мячики на писательском корте, и нам надо рвануть к ним и скадрить. Иди переодевайся-переобувайся.
Близ кортов Дома творчества я тормознул Юру за локоть:
– Ты ошибся. Телки эти из писательского Дома, а не залетные. Не засек же ты их потому, что они – нудистки, загорают на диком пляже. Каждое утро туда топают. В наш бар они не заглядывают. Уезжают к ночи в поселок – в заведения курорта «Пицунда». Не раз наблюдал, как им такси подавали. Поэтому с ангажементом, я думаю, у них проблем нет.
– Ну, и что это меняет? – Юра поправил сумку с ракетками. – Даже если они ангажированы, мы всё равно должны их кадрить: «Душа у женщины сложна и склонна к укоризне – то нету в жизни мужика, то есть мужик, но нету жизни». Новизна – царица наших дней. Мы для телок – новые. И…
– Погоди, – прервал я Юру, – вспомни басню дедушки Крылова про недоступный виноград: «На вид-то он хорош, да больно зелен». Мы сейчас подойдем к ним, и ты увидишь: их ракетки, их кроссовки, их юбочки-маечки, их повязки на лбах и руках стоят столько, сколько весь наш с тобой летний гардероб. Они в дорогих своих импортных шмотках могут смотреть на нас в советском ширпотребе только с презрением. Поэтому нам нет резона к ним приставать, и давай не будем конфузиться.
– Чушь ты молотишь, – ткнул меня пальцем в грудь Юра. – Ерунда – какая на нас одежка. Мы – сильные и умные мужики. Мы – журналисты высокого уровня. А они кто? Небось, толкушки из НИИ, разодетые своими тупыми папашами-ворами из кооперативов имени Горбачева с Рыжковым. Знакомство с нами – честь для этих девиц. Идём!
Я поплелся за Юрой. Оба писательских корта были заняты. Один – девицами – блондинкой и брюнеткой, второй – мужиком с сыном-подростком. Юра подошел к сетке корта с девицами и проглаголил:
– Салют вам, раскрасавицы. Разрешите поклонникам ваших талантов вас приветствовать.
– Разрешаем, – отбивая мяч и не глядя на Юру, отозвалась блондинка.
– А скажите, милые, – вы всегда от друзей получаете поздравления с Днем Парижской Коммуны?
