Оз указал на дворцы Долмабахче и Бейлербейи, на Ялы – деревянные домики со времен Османской империи. Я достала камеру и сделала несколько снимков, правда, сконцентрироваться на каких-то зданиях, когда в кадре был Оз, было сложно. Я немного приблизила и изучила его лицо через камеру, пока он разговаривал; в глазах пылает интерес, губы – мягкие и приглашающие. Когда на горизонте замаячил первый подвесной мост, я подалась вперед: мост переливался огнями, словно рождественская елка. Когда мы проплыли под ним, то встретили еще одно круизное судно. Между катерами захлестала вода; наша лодка накренилась, и я схватилась за руку Оза. Он поддержал меня.
– Спасибо, – прошептала я. Катер вернулся к обычному курсу, и я отпустила Оза, чтобы убрать пряди с лица.
Солнце опустилось еще ниже: побережье Стамбула пронизали солнечные нити, небо стало мармеладным.
Оз кивнул на мою камеру.
– Тебя пофотографировать?
Я протянула ему фотоаппарат.
– Было бы замечательно.
Некоторые позы были довольно причудливы: я видела, как Оз улыбается за камерой. Кто-то из туристов предложил сфотографировать нас вместе; мы встали бок о бок, Оз слегка приобнял меня за плечо. Я прижалась к мужчине, и он крепче сжал мою руку. Наши головы соприкасались. Мы поблагодарили незнакомца и снова повернулись к воде. Я мельком глянула на кадр на фотоаппарате, улыбнулась и убрала камеру в сумку.
Я глубоко вдохнула солоноватый воздух, позволяя ему заполнить мои легкие.
– Твой дом прекрасен, Оз.
– Город и впрямь замечательный, но Лондон… Он такой интересный и пестрый. Курсы, которые я изучал, – познавательны, музеи, которые я посещал, – увлекательны. Когда я был в Лондоне, я чувствовал себя живым. – Оз взялся за ограждение и посмотрел на море. – У тебя бывало желание бросить все и сбежать?
Я вдохнула свежий воздух и посмотрела на побережье, где очертания зданий сливались в одно целое под тусклым вечерним светом.
– Нет, не приходило в голову.
– Иногда мне кажется, что проще сбежать, чем объявить, что ты не хочешь оставаться на предназначенном тебе пути.
Я засмеялась.
– Ветеринаром. Было такое телевизионное шоу «Синий Питер» с золотистым ретривером по имени Бонни. Когда у нее появились щенята, я точно для себя решила, что ветеринар – лучшая профессия из всех существующих.
– Сколько тебе было лет?
Я сморщила нос.
– Шесть, может, семь. Два года я мечтала стать ветеринаром, а потом папа переехал белку машиной. Сестра очень любит дразнить меня и напоминать, как меня вырвало на обочину, когда я увидела внутренности, размазанные по асфальту.
–
Мои плечи поникли.
– Когда мне было тринадцать, с папой кое-что случилось. Оттуда уже все пошло снежным комом.
– Что случилось?
Я закусила внутреннюю сторону щеки. Я раньше никому не открывалась.
– Как-то вечером он пришел грустный. Я читала книжку наверху и спряталась у лестницы, чтобы подслушать их с мамой разговор.
Глядя на воду, я снова переживала ту ситуацию: я присела у перил, напрягла уши, чтобы расслышать слова, потихоньку стала замерзать в своей ночнушке.
– Ему пришло письмо из главного офиса – он работал в банковском отделении в моем родном городе. Тогда я не знала, что в нем было, но в следующий миг в дом ворвалась Эми и объявила, что бросает учебу. Они серьезно рассорились, я даже в точности помню, что отец ей сказал: «Почему ты совсем не как твоя сестра? Вот она добьется успеха, станет юристом или доктором. А ты бросаешь учебу!»
– И что потом?
– Хлопок дверью. Я поняла, что Эми ушла, а потом закричала мама, – это я отлично помнила: сирены, мигалки, парамедик, пытающийся нас успокоить. – Сердечная аритмия – так это назвал доктор. Они отвезли папу в больницу, я видела, как его увозят на каталке с маской, надетой на рот. Мама тоже уехала, сказала, позвонит, как они будут в больнице и ей что-то объяснят.
– Мне очень жаль.
Перед глазами встала пелена.
