Услышал новость Захар, что у него на огороде лесные гости хозяйничали, и сразу в поле – подсчитать причинённый урон, так как картошка для скотины – главный корм, да и семена по весне все наперечет. Приехал, а там – кабан-секач, старый вепрь-одиночка. Кинулся зверюга на мужика, распахал ему правый бок, к счастью, только ранением обошлось, не убил до смерти. Пришлось Филиппу прямо оттуда Захара к фельдшеру везти. Домой он вернулся поближе к закату – уставший весь, в чужой крови, и только в ворота, а навстречу – перепуганная, бледная, как мел, Татьяна:
– Филя, родненький, что с тобой? Откуда кровь? Где болит?
Как заслышал он, будто елей по сердцу, даже объяснять ничего не стал, а дальше без промедления, пока женщина пребывала в смятении, попросил её за себя. Правда, поженились они, по просьбе Татьяны, лишь только после второй годовщины по смерти Настасьи. На свадьбу пригласили родителей невесты и Якова. Батюшка прочитал положенную молитву, потом благословил супружнюю пару – вот и вся служба вместе с обручением и венчанием. На следующий день вроде ничего и не случилось, правда, заметил Филипп, что супруга будто выше ростом стала, плечи свободно расправила, и это страшно ему понравилось.
После женитьбы он больше на чужих баб не зарился – своей хватало, единственно, что его серьёзно беспокоило, а со временем ещё и раздражать стало – Татьяна пустой оказалась, как ни старался он, за десять с лишним лет совместной жизни жена ни разу не понесла. Справедливости ради, понимал Филипп, что о детях она, как мать родная, заботилась – и старшего сына к хозяйству приучала, и дочку не ледащо воспитала. Уже к тринадцати годкам Прасковья умела и готовить, и шить, и белить, не стыдно было в другую семью отдать, когда придёт урочный час. С приданым дочки тоже не без участи Татьяны решилось – предложила за падчерицей землю дать, которую сама в семью принесла, а это ни много ни мало пять десятин плодородных пахотных угодий.
Теперь всё чаще присматривался Филя к соседским парубкам в округе, особенно при оказиях, на людях, чтобы готовым быть, когда к Параске придут сваты, чтобы знать, кому можно надежду дать, а кому без разговору отказать – пусть сватают тех, что победнее да поплоше будут.
Вот и сейчас, возвращаясь с поля домой, Филипп с удовольствием вспомнил Парасочку – ничего, что росточком в покойную мать, всё при ней – и лицо, и нога, и стать, и характером серьёзная, правда, тут же посмурнел, представив, на кого были бы схожи его дети с Татьяной: на него – такие же приземистые и коренастые, или статные и высокие – в мать? Хотя можно обойтись и без спора, сыновья должны походить на отца, а дочери – на матушку. «Да, двенадцатый годок пошёл, как вместе живём, а детей будто отрезало, – вздохнул он огорчённо. – И молодица вроде исправная – старательная и безотказная, ан нет, что-то не срослось – прижить потомство с ней никак не получается».
Он с трудом разогнул затёкшую поясницу, покряхтывая от усталости, слез с воза, подошёл к воротам, и вдруг слышит взволнованный голос дочери: «Прекращайте изгаляться над собой, не надо больше этого делать, мама Таня». Филипп так и остолбенел на месте. А потом тихо приник к щели между створками, видит – Татьяна с Параской, обнявшись, посреди двора стоят – плачут обе, от рыданий сотрясаются.
Всё так же молча он вернулся к подводе, повременил немного, а потом нарочно стегнул лошадей, да так, что те, испуганно забив копытами, заржали. Выждав ещё пару минут, открыл калитку, смотрит – во дворе уже пусто, нет никого. На всякий случай громко стукнул дубовым засовом ворот, чуть не уронив тяжёлую перекладину себе на ноги, и только тогда, уверенный, что наделал достаточно шума, заехал подводой во двор.
Навстречу ему, смущённо улыбаясь, вышла бледная Татьяна. Это ещё больше насторожило Филиппа, однако выяснять, что к чему, он не стал, тем более, что бледность свою супруга женским недомоганием объяснила.
А дальше всё пошло своим чередом – сеять, пахать, урожай собирать, не до расспросов было, ко всему ещё Павел заартачился – отказался ехать на учёбу, не захотел в дальнейшем продолжать семейный промысел. С тяжелым сердцем вспоминая покинувшего дом старшего брата, Филипп поразмыслил немного, с Яковом переговорил, у Татьяны совета спросил и решил не перечить сыну – отправил его учиться ремеслу к портному, благо, пользу от этого понимал.
Нужно признать, сам он тоже когда-то к сапожному делу пристрастился – чему-то самостоятельно научился, что-то у деда покойного перенял, зато зимой не сидел, сложа руки – себе и домашним обувь чинил, а если что не получалось, обижался на отца, который после ухода Матвея не отдал младшего сына в науку – при себе оставил, на хозяйстве, хотя знал, что Филипп с детства хотел сапожником стать.