В доме было холодно и абсолютно пусто. Просто пусто. Только мебель осталась, да веник в углу. В замешательстве она присела на лавку, подняла глаза к иконе, к единственному, чего не тронули. «Пресвятая Богородице, милости твоей прошу, помоги мне, яко можешь, сжалуйся! Сил моих больше нет терпеть такое лютое надругательство», – простонала, и будто в ответ на её стенания в дверь постучали, а вслед за этим в комнату вошёл человек, встречи с которым Параска подспудно опасалась.
Александру в округе от мала до велика называли бабой Лександрой, так как первых она всех до единого во время родов принимала, а вторые поддерживали сложившиеся в местном народе обычаи. Но даже при всей своей заметности женщина была скрытной и нелюдимой – жила себе уединенно на отшибе и в жизнь свою чужих не пускала.
Фёдору Александра дальней родственницей приходилась, но Прасковья побаивалась её и сторонилась. Чего именно боялась, она сама сказать не могла, вроде не было для этого видимой причины. Во время случайных встреч сразу после венчания Прасковья ловила на себе цепкий взгляд Александры, но делала вид, что не замечает, а иной раз, чтобы избежать с ней общения, намеренно обходила женщину другой дорогой. Так и жили более тридцати лет в одном селе – вроде не враги, даже немного родные, но не общались, будто чужие.
Ситуация изменилась только несколько месяцев назад. Тогда, как и сейчас, в дверь постучали, и зашла Александра. Она взяла Параску за руку и, глядя ей прямо в глаза, жестким голосом произнесла:
– Ко мне человек приходил, говорил, что возле заброшенного колодца на дальних хуторах, видели шапку твоего Коли. Тебе помочь?
Прасковья так и села. Будто свет померк в её глазах. От помощи она отказалась. Сегодня снова пришла Александра, и сердце Параски тревожно сжалось, оцепенело от предчувствия беды.
– Смотрю в окно, ты с Игнатом вернулась, дай, думаю, зайду, что да где спрошу, новости расскажу, – окинула пристальным взглядом пустую горницу незваная гостья. – Поесть вам принесла. Хлеб только с печи, ещё горячий, яйца варёные, сыр свежий, – неторопливо выкладывала она из корзины продукты, потом ещё раз осмотрелась по сторонам, глубоко вздохнула.
– Соль хоть оставили или всё до нитки забрали? На всякий случай с собою взяла, а ещё масла и молока, чтобы ты кашу дитю сварила. Есть в чём приготовить? Ешьте, пока тёплое, садитесь к столу, а я дров принесу, печь растоплю, чтобы ночью не замёрзли. Ты не обижайся, что к себе не зову, объяснять не стану – сама знаешь.
Александра привычно, будто у себя дома, хлопотала по хозяйству, продолжая обращаться к Прасковье.
– На судьбу не жалуйся, себя не грызи, на дитя посмотри – ты ему нужна, рано ещё уходить, слишком много у тебя делов недоделанных. Хотя, как по мне, зря ты вернулась, слышала я, что Семён объявился в селе, знаешь, что в покое не оставит – больной он человек, многие на него жалуются, а ещё больше народу просто молчит, так как уже не может говорить. Взъелся он на тебя, обозлился, не может забыть давнишнего позора, да ещё Катерина его бездетной оказалась, яловой. Хотя думается мне, что это Господь Бог лишил его потомства – слишком жестокий к людям Семён, а тут, как на зло, ещё твои дети. Давно хотела спросить, неужели Миколаю мало курсов трактористов показалось, что в председатели колхоза подался? Зачем? Раньше хоть Фёдор был жив, мог защитить, а теперь?
Увидев, что Прасковья безучастно смотрит куда-то в закрытую дверь, Александра не выдержала, схватила её что есть силы за плечи:
– Да что с тобою, очнись, молодица! Если не хочешь погибнуть, возвращайся на пересыльный, только так останешься в живых и дитя невинное спасешь, от беды убережешь.
А затем села возле Параски, обняла её.
– Прости меня. Чувствую, недолго мне осталось, боюсь уйти непрощенной, с тяжким грехом на душе боюсь уйти. И перед Богом покаюсь, и тебя прошу – прости.
Вскорости Александра попрощалась. Игнат уснул, а Прасковья долго ещё лежала с открытыми глазами.
После смерти Фёдора жизнь семьи разом обрушилась, на куски разлетелась, и она не знала, что делать, чтобы горе от детей отвернуть. Первым ушёл из жизни старший – Кирилл, названный так в честь свёкра. Всё произошло настолько быстро, что она сначала ничего не поняла – рано утром в дверь постучали, Кирилл вышел, а ещё через несколько минут за стеной раздался выстрел. Параска выбежала на улицу, а там сын в крови лежит – пуля прямо в сердце попала, и рядом никого нет.
Не успели слёзы её просохнуть, как случилось ещё одно горе. Ровно через неделю не стало среднего сына, Матвея. Ушёл из дому и не вернулся. Многодневные поиски ни к чему не привели, правда, слух пошёл, что и в первый раз, и во второй, возле их дома видели Семёна – старшего над теми, кто из лесу с оружием по ночам выходил…