Момент был благоприятным. Октавиан только что потерпел неудачу в своих надеждах на консульство и, узнав, что не может более рассчитывать ни на консерваторов, ни на сенат, снова вспомнил о том, что был сыном Цезаря и что готовился явиться соперником Антония в качестве деятельного защитника цезарианского дела. Впрочем, его солдаты, мало-помалу охваченные цезарианским безумием, постоянно устраивали демонстрации, в которых объявляли, что никогда не будут сражаться против солдат Цезаря.[553] Если бы Октавиан хоть немного сомневался, то солдаты быстро заставили бы его исчезнуть. Поэтому он принял предложения Лепида; держал перед своими солдатами пламенные речи, восхвалявшие его отца, и говорил, что, будучи избран консулом, заставит дать им обещанные вознаграждения. Таким способом он побудил войско послать в Рим депутатов из центурионов и солдат просить, чтобы Октавиан был избран консулом и чтобы проскрипция Антония была отменена.[554]Посольство прибыло в Рим около 15 июля,[555] в тот момент, когда консерваторы начали беспокоиться, не имея известий по поводу возвращения Брута в Италию, когда все более и более подозрительное поведение Октавиана совершенно дискредитировало Цицерона и когда узнали, что повсюду в Италии tributum[556] возбудил в богатых классах сильное недовольство. Депутаты, таким образом, дошли до Рима, не встретив на своем пути никаких препятствий, и центурионы могли проникнуть в курию, где сенат, полный страха и недоверия, собрался, чтобы выслушать их. Но их дерзость была такова, что придала энергии и мужества даже этому малодушному сенату, который в гневе, наконец, отослал их обратно.[557] Октавиан узнал об этом отказе в двадцатых числах июля и, ободренный все более и более вероятным соглашением с Антонием и Лепидом, решился на крайне смелые поступки. Когда солдаты собрались вокруг него, предлагая ему знаки консульского достоинства, он принял их, делая вид, что принужден к этому, и двинулся в путь со своими восемью легионами.
Если первые происки Лепида и Антония толкнули Октавиана принять снова вид цезарианца и демагога, то новое положение, занятое Октавианом, столь ясное и смелое, равным образом побудило Антония и Лепида приложить все усилия, чтобы привлечь к себе армии Планка и Азиния и возмутить армию Децима. Они не хотели позволить своему старому сопернику, внезапно сделавшемуся их другом, превзойти себя. Во всех армиях удвоились интриги и скрытая деятельность агентов народной партии; цезарианский фанатизм разгорался; верность легионов, нарушенная в своем основании, заколебалась. Нужен был только повод, чтобы толкнуть события вниз по роковому склону, и этот толчок должен был дать Октавиан, начав экспедицию на Рим. Если бы ему удалось захватить город и заставить избрать себя консулом, то цезарианский фанатизм вспыхнул бы с огромной силой во всех армиях. Поэтому в Риме с приближением армии возникла большая паника. Женщин и детей отправляли на соседние виллы, запирали дома;[558] сенат, чтобы остановить легионы, послал к ним делегатов с обещанными деньгами. 25 июля Каска, Лабеон, Скаптий и Цицерон (последний — в отчаянии от мысли, что был первым виновником могущества Октавиана
