Танец кончился, начался новый круг торгов. Ользо и Ремон исподлобья поглядывали на Эйнара, словно копили слова, чтобы высказаться. Однако когда снова заиграла музыка, они не успели раскрыть ртов – их опередил Дано Фьела, очередной прихвостень короля. От него так и разило вином, а глаза были как мутные стеклянные шары, но на ногах он держался уверенно и столь же твердым голосом проговорил:
– Может и так, душа Амадо, но как жить, если знаешь, что смолчал, когда тебя оскорбили? Если Кион покушается на наши территории, мы дадим отпор.
Он выпячивал мощную грудь, стянутую военным мундиром. Уж кто-кто, а Фьела знал о войне – он сдерживал восстания в колониях и защищал границу с Торлигурой. Его рвение Эйнар понимал: третий сын обедневшего землевладельца, он мог сделать имя только в сражениях. И сделал – возвращался, чтобы блеснуть при дворе новой победой, вскружить голову очередной девице и ускакать в закат навстречу подвигам. У него просто не было иной жизни. Но ведь она была у других.
Король Альдо с явным интересом наблюдал за разговором, а придворные, вторя ему, жадно уставились на церковника и троицу. Эйнару все больше казалось, что его, не спросив, обрядили в костюм клоуна и поставили на середину циркового круга.
– Сколько вам лет? – обратился он к ним. – Вы помните осаду триста десятого года? Я – нет, но я родился в самый голод, в начале зимы, когда не осталось ни муки, ни дров. Моя сестра умерла, а ведь у родителей были деньги, но что они значат в осажденном городе? Из-за того, что первые месяцы я недоедал, я рос маленьким и щуплым – недокормыш, так меня могли бы дразнить. Да, я не видел настоящей войны, но я застал ее, мое тело помнит, поэтому каждой своей частью я буду против. Пусть войну ведут те, кому она нужна, а обычные люди хотят мира.
– Мы все помним ту осаду. – Ремон Тью хмурился. – При всем уважении, не надо делать вид, что вы один настрадались и поэтому стали миротворцем. Если вы против войны, то вы ничего не теряли из-за действий Киона – ни земель, ни людей.
– А кто здесь терял? – Эйнар не удержался от ухмылки. Он увидел, как Альдо покрутил кисть, будто разминался перед ударом.
– Тьяр Дон был моим отцом, и кионский наемник его убил! – Худенькая девушка грозно потрясла кулачком. – Нам пришлось переехать, потому что мама постоянно боялась!
Эйнар жалостливо посмотрел на нее. Может, он ошибался, но… Но, скорее всего, нет, и вряд ли она когда-нибудь узнает, кто стоял за убийством ее отца на самом деле.
– Я соболезную вам, сена Дон. – Эйнар поклонился девушке. – Если вам или вашей семье понадобится помощь, вы всегда можете прийти в церковь Эйна. Вы не одни.
Ользо громко хмыкнул. Ремон все не унимался:
– При всем уважении, я должен сказать, что ваша паства – это по большей части необразованные крестьяне и рабочие. Приличным девушкам не место в вашей церкви.
Кончики пальцев наливались жаром. Чуть сжать руки – и каждый из троицы успокоится. Сердце будет биться медленно-медленно, им уже не захочется ни спорить, ни даже стоять.
– Алеонте – это и есть крестьяне и рабочие. Большнство из нас – потомки беглых рабов. Здесь нет тех, кто равнее других.
Дано еще сильнее выпятил грудь – точь-в-точь бойцовский петух.
– Не нужно обвинять нас, если сами не способны дать ответ. Знаете, что я вам скажу? Вы как старик прячетесь за сводами своей церкви и не можете по-мужски принять бой.
– Чего вы от меня ждете, сен Фьела? Что я обижусь и пожалуюсь? Или вступлю в драку с вами? А может, одумаюсь и начну выступать за войну?
Эйнар все понял. Грубость в присутствии короля любому могла стоить головы. Этот лощеный двор никогда не позволял себе прямого вызова – не считая живущих ради дуэлей юнцов, – нет, здесь проклятья прятали за лестью, а вместо кулаков пускали в ход слова острее кинжалов. Если король спокойно наблюдает за ссорой, она с его подачи.
Конфликт королевской власти и церкви родился столетия назад, и сейчас, когда Эйнар открыто высказался против войны – уже дважды! – это стало для Альдо финальной чертой, которая могла перечеркнуть его планы. Но он не мог в открытую выступить против церкви: в Алеонте было слишком много верующих. Король хотел, чтобы душа скомпрометировал себя, и устроил спектакль.
Эйнару казалось, он стал мальчишкой во дворе школы, которому бросают оскорбления и подбивают на драку. Ударить первым – быть наказанным. Смолчать – показать слабость. Но он уже не был мальчишкой, да и на кону стояла не собственная честь, а судьба Алеонте. Альдо полагал, что оба решения ударят по Эйнару: смолчав, он покажет, что церковь ниже королевской власти, а выступив против – предстанет несдержанным глупцом. Но Альдо забыл, что церковь Эйна не про смирение, а про борьбу.
Ользо опять громко хмыкнул – все слова забыл? Королю следовало выбрать актеров получше.
– В драку? – Дано рассмеялся. – Ну что вы, разве я могу соперничать с магом? А без магии вы будете слабее меня – неравный бой мне не нужен. Я знаю, что ваша вера – не вера сильных.