В интервью «Российской газете» Андрей Смирнов говорил, что для него этот фильм – «рассказ о том, как люди относятся друг к другу, – человек человеку самый настоящий волк. Режим, длившийся в нашей стране более 70 лет, построенный на тотальном терроре, привел к резкому изменению генофонда, к резкому изменению душевной организации каждого… К сожалению, в сегодняшней России отношение к человеку остается во многом таким же агрессивным и бесчеловечным»[249].
В своей оценке Смирнов был, в общем-то, прав, но только «Груз 200» – не просто исторический приговор, который Балабанов вынес советскому прошлому. Главный шокирующий, вгоняющий в ступор эффект фильма был связан не с историей как таковой, но с внутренней авторской неспособностью преодолеть тяжелую зацикленность на этой истории, с тем истошным, почти мунковским исповедальным криком художника, который чувствует, что ни жить, ни выжить в мутных водах исторической обреченности он не может.
А смурная алкогольная религиозность героя «Груза 200», хуторянина-самогонщика Алексея (Алексей Серебряков), слишком уж быстро перетекала в очередной модифицированный утопизм, в мечту, что все еще в жизни наладится и будет хорошо. Сам того не замечая, Алексей легко подверстывал свою веру в Бога к вере в грядущую светлую жизнь.
Режиссер Алексей Балабанов
2007
«Тебе город Солнца не нужен, – говорил Алексей заглянувшему к нему на огонек ленинградскому профессору научного атеизма Казакову (Леонид Громов), – мне нужен. И я его построю. Не в масштабах вашего сраного Союза, а здесь, на этой земле. Только все по-другому будет. Тонька мне детей родит, люди придут, и не будем мы от вас, падальщиков, зависеть».
Почти так ведь и мечталось в оттепель: земной рай, только без навязчивой идеологии и начальников-коммунистов. Не сбылось. А в 2007-м, когда Балабанов снял свой самый по-настоящему страшный фильм и взвалил прежде всего на себя «груз 200», еще раз обольститься утопией не получилось. Тогда уж лучше расстрел в тюремном коридоре по ложному обвинению, который автор и уготовил своему Алексею – одному из немногих героев, вызывавших у Балабанова очевидное сочувствие и единственному, кто был удостоен права на искупительную жертву.
Если Балабанов, особенно в конце жизни, и грезил какой-то утопией, то скорее утопией смерти, чем утопией жизни. В последнем его фильме «Я тоже хочу» (2012) именно с представлением о смерти было связано счастье. Только воспарить к счастью светлым дымком в морозные небеса с заброшенной чудодейственной колокольни получалось в картине не у всех. Не получилось и у Режиссера, члена Европейской киноакадемии, которого сыграл сам Балабанов. Как говорилось в фильме, «не взяли».
Режиссер Алексей Балабанов
2012
Сколько времени Режиссер провел у колокольни в ожидании чуда, неизвестно. Но в конце концов и он, «невзятый», вдруг судорожно вытягивал ноги и неловко, совсем несказочно заваливался на заснеженную промерзшую землю со словами: «Я счастья хочу!»
Последний фильм Балабанова заканчивался реальной, земной смертью Режиссера, а не каким-нибудь сказочным его воспарением в небеса. И выходило так, что на самом деле смерть не соединяла у Балабанова мечту о счастье с утопическим ее воплощением за порогом жизни. Наоборот, свидетельствовала о фатальной невозможности счастья и на том свете. И все же счастье, о котором когда-то давно, на заре оттепели, пытались, хотя и безуспешно, написать сценарий Кончаловский и Шпаликов, не было и для Балабанова пустым словом – даже в самые тяжелые, последние годы его жизни, через полвека после легендарных шестидесятников.
Для того чтобы счастье в его судьбоносном, мировоззренческом обличье окончательно вышло из обихода, наверное, должна была в очередной раз смениться эпоха и возникнуть то самое тихушное, затаившееся поколение нулевых-десятых. Из этого поколения как раз и вышли режиссеры, которых Борис Хлебников вслед за Сергеем Шнуровым когда-то назвал «новыми тихими»: «Это очень точное название. Мы ругаемся и боимся всех этих ментов – пятимся назад и как бы шепчем: сволочи, ублюдки и т. п. На мой взгляд, кино должно быть уже намного более громким и свободным. Мы должны не шептать, а производить кино куда более прямого действия»[250].
Что же в результате предъявляют миру «новые тихие» кинематографисты – крик или все-таки шепот? Ответить подчас очень трудно. Вне зависимости от уровня громкости авторского голоса в тех или иных, условно говоря, постбалабановских фильмах их послание чаще всего остается недорасслышанным или не услышанным вовсе, отчего оно как бы и замирает в самом себе. Это замирание и становится реальным прерывистым, на грани полного исчезновения в гробовой тишине драматическим аритмичным отзвуком времени. Свою картину 2017 года Борис Хлебников так и назвал – «Аритмия».
Словно подчеркивая, что «новые тихие» уже после него, Балабанов, очевидно, и сказал Сухорукову: «Я этого времени не знаю».