Беглец Прокудин, выбравший дорогу одинокого продвижения-возвращения к себе и испытавший истинный прилив жизненных сил только рядом с березками-невестушками, все же по происхождению своему оставался человеком коллектива. И как бы ни была для него дискредитирована идея коллектива – и законами общака, и фальшивой радостью «небольшого аккуратненького бардельеро», – именно коллективное противостояние обещал Егор бандитам: «Я на вас всю деревню подниму с вила́ми».
В запале Егор, конечно, преувеличивал степень заинтересованности сельского коллектива в его судьбе, но как минимум один настоящий защитник из числа селян – брат Любы – у Прокудина был. Именно Петр, рискуя жизнью, в финале отомстил бандитам за убийство Егора.
Данила в своей схватке за жизнь был куда более одиноким, чем Прокудин, бойцом-беглецом. Но даже у Багрова еще существовали какие-то связи с торжествующим
Тонкая, но еще не оборвавшаяся окончательно личная мемориальная нить тянулась к Даниле и из героического прошлого, когда победа была «одна на всех» (Булат Окуджава). И то, что Багров категорически не хотел приобщаться к фотораритетам минувших дней, заботливо собранным матерью в семейный альбом («Да видел я»), не исключало его нерешительный, но все же прозвучавший ответ торговцу оружием по кличке Фашист, зашедшему в своем цинизме слишком уж далеко: «У меня это… дед на войне погиб».
Но совсем уж робко, даже, можно сказать, застенчиво вел себя Данила, когда нужно было проявить собственную причастность к военному братству чеченских ветеранов. Ощутимую дистанцию по отношению к былому единству он обнаруживал уже на телевидении, где героев чеченской «спецоперации» (так назвал ее друг Данилы Константин Громов) вновь пытались использовать как «пушечное мясо» – только в этот раз не на поле боя, а на идеологическом фронте, с его удручающими клише вроде «награда нашла героя».
Посторонним выглядел Данила и в бане, где под холодное пивко с голыми телками бывшие однополчане Багров, Громов и Сетевой наслаждались жизнью и обсуждали текущие дела – в частности, историю Громова-близнеца, хоккеиста НХЛ Дмитрия, которого обобрали в Америке сначала украинские, а затем местные, американские мафиози.
Братство вновь обрело для Данилы смысл лишь в тот момент, когда Константина Громова, попытавшегося помочь брату-хоккеисту, убили, а у Данилы появился серьезный повод начать победный одиночный рейд по американским тылам.
Счастливое и самозабвенное единение, которое было таким заразительным и дружным в первомайском «Ура!» у Хуциева в 1964 году, отзывалось и у Шукшина в 1973 году, и у Балабанова на рубеже веков уже утратило былую прочность. Рудименты этого единения, конечно, еще можно было обнаружить и в «Калине красной», и в фильмах о Багрове, но лишь как драгоценные археологические находки. Что же касается постбалабановского кино, то оно вообще молчит о том, что кто-то когда-то осмеливался мечтать о «долгой счастливой жизни».
Именно с молчания начинается одна из первых сцен в «Шультесе», когда главный герой Бакурадзе Лёша приезжает в воинскую часть проведать своего брата, солдата-срочника Мишу (Вадим Суслов). Молчание братьев нарушает только звук включенного телевизора. Что именно видят безмолвно уставившиеся в экран Лёша и Миша – не уточняется. Мы слышим лишь звук, который позволяет угадать, что на экране фильм-дебют Элема Климова «Добро пожаловать, или Посторонним вход воспрещен» (1964). По звуку из-за кадра также можно понять, что Бакурадзе сделал акцент на самой патетической сцене, когда, уже под конец картины, сообщество прогрессивно мыслящих пионервожатых и вольнолюбивых пионеров выбрало и нарядило нарушителя режима Костю Иночкина «царицей полей» кукурузой, а весь лагерь дружно декламировал запрещенный директором Дыниным «Левый марш» Маяковского.
Режиссер Бакур Бакурадзе
2008
Трудно представить, что этот выразительный фрагмент из знаменитого оттепельного фильма был выбран и использован режиссером случайно. Бакурадзе, конечно, важно было показать фатальную нестыковку общей окрыленности 1960-х (как известно, Костя с бабушкой в финале картины летали даже без крыльев) и абсолютной молчаливой разобщенности 2000-х, в которую эта залетная окрыленность угодила без всякой надежды на отклик.
Лёша Шультес молчит, уставившись в телевизор, не только на встрече с братом. Возвращаясь домой к больной матери, для которой телевизор – единственное окно в мир, Лёша также молча сидит и смотрит невидящими глазами в экран, что бы он ни показывал – спортивные соревнования или игровое кино.
«…Капитан Кажупаров вынужден рисковать своей репутацией примерного семьянина ради того, чтобы разоблачить убийцу», – с тем же равнодушием, с которым смотрит в экран, Шультес читает матери аннотацию к очередному сериалу в программе передач.