Жуткий мир, в который прямо из вагона высаживался писатель, начинался с удивительной для обычной жизни сцены, которую он наблюдал издалека, с железнодорожной насыпи. Деловитые мужчины-мертвецы в костюмах усердно оборачивали бинтами, как мумию, безжизненное женское тело. Выполнив свой долг, они медленно расходились, словно успешно приняли в свой загробный профсоюз очередного члена. А писатель, пока еще повинуясь инстинктам жизни, подбегал к женщине, разбинтовывал ее и, пытаясь как-то помочь, спрашивал: «Что случилось?» Тут он как раз и сталкивался с по-настоящему загробным существованием, которому безраздельно принадлежала женщина. «Ты откуда?» – глухим голосом задавала она естественный вопрос человеку, который явно не понимал, что происходит и куда он попал. Опознание иной реальности возникало у писателя лишь в момент, когда труп женщины сообщал ему нечто самое важное о состоянии человека, хлебнувшего небытия: «Холодно мне!»
Режиссер Евгений Юфит
1991
Где-то уже ближе к концу фильма безымянного юфитовского писателя будила под утро слишком реальная для загробного мира зубная боль, и он, накинув свой твидовый пиджачок, совсем как в жизни, понуро тащился к зубному. Но болезненное напоминание о жизни завершалось в кабинете у зубного (парафраз к ленте Климова «Похождения зубного врача») абсурдными декларациями стоматолога (Владимир Маслов) о постижении неведомого при помощи «перемены в положении тел» и «перекатывания друг через друга». Затем врач щедро заталкивал в рот больному клочья ваты.
Лечение было явно очень специфическим, но вместе с тем и очень подходящим для некромира, из которого даже зубная боль вырвать героя не смогла. На пороге лесной больнички, в которую – еще как живой – пришел писатель, его окончательно посвящали в мертвецы мужчины в костюмах и галстуках. В начале фильма они же оборачивали бинтами труп женщины. Что конкретно во время этого посвящения делали с героем исполнители ритуала, сказать трудно. В кадре можно было слышать только топот и видеть массовую глухую возню, после которой мужчины в очередной раз молча расходились, а частично обинтованный ими писатель стоял на четвереньках со спущенными штанами, и лицо его отражало травму гораздо более существенную, чем та, которую могло спровоцировать одно только насильственное оборачивание в марлю. В драматической растерянности писателя было что-то такое, что роднило его в этот момент с образом Клёнского из законченного Германом уже в конце 1990-х фильма «Хрусталёв, машину!»: после изнасилования лопатой генерал, сняв штаны, сидел на сугробе и сквозь туман пугливо зыркал исподлобья по сторонам.
Одной из основных особенностей некромира, образ которого постепенно сложился в кинематографе Юфита и обрел свою завершенную форму именно в его первом полном метре, была мужская составляющая. Бесхозные, одичавшие мужчины – будь то чиновная нежить или смурные душегубистые селяне – все у Юфита были предоставлены самим себе и, как бы лишившись в загробном мире своего природного мужского назначения, мрачно склонялись к более или менее открыто представленному в фильме мужеложеству.
Режиссер Евгений Юфит
1991
В некромире Юфита бесплодность распространялась и на людей, и на природу
Странные, напоминающие работу двуручной пилы звуки, которые насторожили писателя, присевшего после всех навалившихся на него потусторонних испытаний полистать журнальчик, оказывались как-то связанными с мужиками (один из них был вечно небритым братом писателя). Мужики были чем-то сильно утомлены и бесстыдно расхаживали по дому голяком. Брат писателя при этом жадно пил из чайника, засунув носик прямо себе в рот.
Завидев обомлевшего писателя, брат (Иван Ганжа) выталкивал его за дверь: знакомиться с тайной жизнью мертвецов, пока тот еще не стал одним из них, видимо, было рановато. Некоторое недоверие к живому в царстве мертвых брат выказывал и при первой встрече с приехавшим к нему в гости писателем. Он откладывал в сторону топор, но как-то очень уж формально выглядели его объятия и звучало его задушевное приветствие: «Брат!» Вскоре, в конце 1990-х, почти так же, с чисто показным радушием, обнимет младшего брата Данилу и Виктор Багров из балабановского «Брата». Слова Виктора – «Ну, здравствуй, брат» – тоже не предвещали ничего хорошего.