Критик Александр Тимофеевский в диалоге по поводу «Дау» с писательницей Татьяной Толстой сравнил эту кинематографическую инновацию с машиной времени. По свидетельству Тимофеевского, Хржановский[291] против такого определения не возражал, но все-таки сделал одно необходимое, с его точки зрения, уточнение: машина времени, «переносящая в ад»[292].
Ад пробивался в жизнь уже в первом фильме Ильи Хржановского* по сценарию писателя Владимира Сорокина. Картина, называвшаяся «4» (2004), начиналась с того, что посреди улицы на асфальте лежали четыре бездомные дворняжки. Потом, когда в кадр врывались четыре гигантских оголтелых перфоратора и начинали безжалостно долбить-крошить асфальт, собаки убегали, а вместо них из-за угла выкатывались с горящими фарами четыре поливальные машины, которые неслись куда-то, как на пожар.
Режиссер Илья Хржановский*
2004
Что-то было не так в этом
На самом деле Марина была клоном. Из тех клонов-четверок, о которых рассказывал Володя. «Именно число четыре давало… самый оптимальный процент выживания», – пояснял он.
Режиссер Илья Хржановский*
2004
Марина, что называется, выбилась в люди, а три ее сестры так и остались жить в глухой деревне Малый Окот, где они вместе со старухами-пьянчужками, замшелыми любительницами советских песен (гнетущий антипод «Бурановских бабушек»), под руководством полубезумного артельщика Марата (Константин Мурзенко) делали и продавали зловещих, похожих на мертвецов, больших, почти в человеческий рост, кукол из нажеванного старухами хлебного мякиша. Этот мякиш, видимо, и прельстил голодных бездомных собак, которые, к ужасу старух и Марата, всех кукол сожрали.
Даже в жизнеутверждающем оттепельном фильме «Ко мне, Мухтар!» (1964), который после трудного рабочего дня смотрел дома по телевизору торговец мясом Олег, можно было увидеть только морду овчарки Мухтара («…от голода он ел сейчас тайком. Ему казалось, что он ворует еду, а это было менее позорно, чем принимать пищу из вражеских рук», – комментировал за кадром поступки овчарки голос от автора).
В том мире, где собачья жизнь была предуготовлена не только собакам, но и людям, тост Володи, который он произносил, случайно встретившись ночью в баре с Олегом и Мариной («Выпьем за соответствие, чтобы каждый соответствовал своему месту на земле»), звучал малоубедительно и не слишком обнадеживал.
…Автор сценария «4» писатель Владимир Сорокин в романе «Лед» писал: «Абсолютное большинство людей на нашей земле – ходячие мертвецы. Они рождаются мертвыми, женятся на мертвых, рожают мертвых, умирают; их мертвые дети рождают новых мертвецов, – и так из века в век»[293].
Не имеющий никакого отношения к витальному настрою и жизненному позитиву, этот мрачный фантасмагорический образ земного существования тем не менее не исключал саму возможность живой жизни. Ну хотя бы потому, что к «ходячим мертвецам» писатель относил не всех людей, а лишь «абсолютное большинство».
В конце 1980-х, на ранних этапах своего творчества, Сорокин был связан с московской арт-группой «Инспекция “Медгерменевтика”», которую, по словам одного из ее основателей Павла Пепперштейна, «волновала тема пустотности». И уже тогда, в перестройку – эпоху гласности и новых надежд, – «пустотность» воспринималась как своего рода навязчивая бесконечность, отразить которую должны были необозримые 12 томов «пустотного канона» (свет увидели только два).
Но пустота для «медгерменевтов» не была мертвой. В ней еще теплилась некая загадочная жизнь, которую с помощью «медгерменевтики» и аналитической терапии предполагалось как минимум уловить, обнаружить, а как максимум – зафиксировать и удержать.
В заметке «Всюду жизнь, даже в тупике»[294], посвященной выставке «Тупик нашего времени» в Музее современного искусства (при участии одного из корневых «медгерменевтов» Сергея Ануфриева), Милена Орлова писала: «Больные и страдающие могут не волноваться: тупик не самая страшная болезнь и не смертный грех».
О терапии, связанной с современными ментальными и духовными хворями, говорил, определяя специфику «Медгерменевтики», исследователь русского концептуализма Борис Гройс: «Уже название группы указывает, что она занята в основном определением и истолкованием неких симптомов с целью, возможно, лечения болезни, о которой они свидетельствуют»[295].