Ожидаемо консолидированным в цикле «Дау»-Институт стал принципиально важный для оттепели мотив исторического тыла, патриархального героического наследия – фильм «Империя». У Хржановского[311] этот мотив связан с легендарными отцами-основателями Института: с директором Крупицей (режиссер Анатолий Васильев) и его учеником-сподвижником – Дау (музыкант Теодор Курентзис). Выбор выдающихся деятелей культуры на роли великих физиков, очевидно, был призван лишний раз продемонстрировать особый и даже исключительный статус героев. Не случайно было выбрано и название – «Империя». Оно сработало на то, что и Крупица, и Дау стали героями не только институтской, но и некой эпохальной, всесоюзного масштаба «доски почета».
Имена этих героев легко соотносятся с их историческими прототипами – академиками, лауреатами Нобелевской премии – Петром Капицей и Львом Ландау. Но особенность созданного Хржановским[312] пространства в том и состоит, что живая жизнь отступает по всем фронтам, превращая в функцию небытия даже уникальный исторический опыт.
В существующем монтаже «Империя» имеет многообещающий подзаголовок: «Возвращение блудного сына. Роман. Книга 1». Но едва ли эта нумерация нужна для того, чтобы исподволь проанонсировать «Книгу 2». Ее может не быть вовсе: чтобы присмотреться к главным фигурам «имперского» пантеона в некроконтексте, и «Книги 1» вполне достаточно. «Пустотному канону» медгерменевтов тоже ведь хватило и двух книг из 12 заявленных.
Режиссер Илья Хржановский*
2020
«Империя» разделена на шесть глав: «Первая папироса», «Пирамида», «Парк культуры», «Вторая папироса», «Третья папироса», «Окно». Для понимания алгоритма, которому подчиняется у Хржановского[313] высокая героика, глава «Парк культуры» является важнейшей из всех шести. Именно в ней образ мертвящего тоталитарного мира предъявлен с особой выразительной энергией, которая превращает этот образ в своего рода концентрат небытия, символически обособленный «парк культуры» в общем обыденном институтском пространстве.
Ракурсно снятое в этой главе движение людей делает их подвластными какой-то травматической гравитации. Они движутся по горизонтальной плоскости как по наклонной: в одну сторону кренясь вперед, в обратную – назад. Каждый их шаг словно по невидимой лестнице дается им с неимоверным трудом, ибо люди вязнут в похожей на грязный снег кашеобразной массе, сплошняком покрывающей землю. А справа по кадру доминируют исполинские фрагменты монумента, уходящего за верхнюю границу экрана: гранитный пролетарский башмак, опирающийся на него молот и агрессивно выглядывающее из-за башмака изогнутое зубчатое лезвие серпа.
У подножия башмака-гиганта и разыгрывается судьбоносное объяснение двух легендарных героев: Дау признается Крупице, что на допросе с пристрастием предал его («Я вас продал. У меня черная совесть»).
Крошечные (особенно на общем плане) фигурки Крупицы и Дау не достигают и подошвы монументального башмака. В адском зазеркалье героическое начало даже самой высокой пробы безропотно вянет, подчиняясь диктатуре гранитных изваяний. Не случайно Крупица называет себя верноподданным. Ни у драмы, ни у трагедии в пространстве небытия нет и не может быть никакого убедительного морального разрешения, и титаны-физики в «Дау» – в человеческом смысле меркнут, ибо им нечего оставить потомкам в качестве
Заносчивое стремление продемонстрировать свою высоколобость, быстрый и острый ум отличало в «Дау»-Институт и весь нескончаемый диалог под коньячок героев-патриархов, который неспешно, как бы сквозь время тек в священном для всех сотрудников Института кабинете Крупицы. Сам он называет его «15-я ваги́на», а сотрудники даже лестницу к этому кабинету – «дорогой к Богу».
Прерывали беседу небожителей лишь глубокомысленные паузы, которые словно помогали собеседникам подзарядиться и пополнить запасы интеллектуального кислорода.
Крупица и Дау говорили в главе «Первая папироса», и в главе «Вторая папироса», и в главе «Третья папироса», говорили и в главе «Пирамида» – с той только разницей, что, выбравшись на воздух, во дворе Института они еще играли в причудливые городки: битами вышибали фигуры, напоминающие структуру атома. Выигрывал исключительно Крупица, что тешило его тщеславие. В тщеславии он явно превосходил Дау.