Лучшим средством приобщения к смерти, которое выбрал в кромешном тупике главный герой картины «Счастье мое» – дальнобойщик с победоносным именем Георгий (Виктор Немец), была сама смерть. Лишившись в фильме Лозницы не только своего трейлера с грузом, но и памяти о том, кто он такой есть, Георгий брал в финале картины пистолет и, как зомби, сеял смерть вокруг себя. Он стрелял и в дэпээсников-вымогателей, и в их жертву – майора из Москвы, и в его жену, и в случайно проезжавших мимо поста ДПС свидетелей. Стрелял без разбора. И уходил по дороге в ночь.
В том же году, что и мрачный фильм Лозницы «Счастье мое», вышла на экраны поставленная режиссером из Екатеринбурга Алексеем Федорченко нежная картина «Овсянки» (2010).
Это вновь, как и у Литвиновой, была картина о любви и о смерти. Только смерть одаривала жизнь любовью уже не извне, в момент особой авторской экзальтации, но была крепко-накрепко соединена с любовью от века, силой древних мерянских мифов, укорененных в народной памяти и преданиях.
«Мы убирали ее как невесту. Так всегда у нас готовят умерших», – объяснял за кадром происходящее на экране рассказчик-фотограф с редким мерянским именем Аист (Игорь Сергеев).
Аист соглашался помочь главному герою, своему начальнику, директору целлюлозно-бумажного комбината Мирону Алексеевичу (Юрий Цурило), проводить его умершую жену в последний путь. Но основной задачей Аиста в фильме был именно неспешный и трогательный рассказ о причудливом перетекании, в обычаях мерян, любви в смерть.
Например, образ подвязывания веселых разноцветных нитей на «женские волосы» перед свадьбой («Такой она и достанется мужу», – комментировал Аист) в точности повторялся, когда смерть вступала в свои права и, обмыв Танюшу (Юлия Ауг) – так Мирон Алексеевич ласково называл жену), – герои, словно подружки невесты, вновь подвязывали разноцветные нити, но только теперь уже к волосам покойной.
Смерть в «Овсянках» не только вторила любви. С тихим радушием смерть вбирала в себя любовь и накладывала на нее свой изначально скорбный отпечаток. И неудивительно, что директор бумкомбината то ли в качестве прелюдии к интимной близости, то ли вместо этой близости любил тщательно обмывать свою обнаженную супругу водкой. Ведь именно так перед кремацией на берегу Оки близ городка Мещерская Поросль (когда-то в этих местах молодожены провели свой медовый месяц) Мирон Алексеевич вместе с Аистом поливали тело Тани какой-то горючей жидкостью, чтобы костер, на котором оно лежало, получше разгорелся.
Режиссер Алексей Федорченко
2010
Мирон Алексеевич любил и до смерти своей супруги обмывать ее водкой
Герой с говорящим именем Аист был в «Овсянках» вовсе не аистом, приносящим новую жизнь, но свидетелем и вестником умирания. Многократно умноженная на смерть любовь неизбежно теряла в фильме Федорченко свою естественную связь с жизнью, ее продолжением, с самой возможностью такого продолжения, и оборачивалась самодостаточным и даже самодовольным эротизмом, который и после смерти Тани не переставал воспламенять Мирона Алексеевича. Следуя в машине к месту кремации вместе с Аистом и завернутым в покрывало телом Тани, Мирон Алексеевич с гордостью сообщал своему спутнику: «Все три дырочки у Тани были рабочими, и распечатал их именно я. И все всегда происходило по моей инициативе».
По мерянской традиции, как ее представили в фильме сценарист (он же автор одноименной повести) Денис Осокин и режиссер Алексей Федорченко, вдовец должен был делиться своими интимными воспоминаниями: «Эти разговоры у нас называются дымом, – пояснял Аист. – Лицо рассказчика становится от этого светлее – нежностью оборачивается тоска».
А соединению нежности и тоски, точно так же, как и слиянию любви со смертью, способствовала в «Овсянках» вода. Над рекой развеивал Мирон Алексеевич пепел, которым стало после кремации тело Тани. После погребения Тани вода забирала и главных героев картины. Их машина, сорвавшись с Кинешемского моста, падала в Волгу, «великую мерянскую реку», как назвал ее Аист. Он же сформулировал и высший смысл смерти в воде: «Утонешь – задохнешься от радости, нежности и тоски».
Почти как у Литвиновой в дремучем лесу, у Федорченко в воде являлось и сакральное знание: «Только любовь не имеет конца. Только любовь не имеет конца», – как заклинание, дважды повторял уже с того света утонувший Аист свои последние в картине слова.