Диапазон тем вполне соответствовал высокому статусу собеседников: отечество, народ, государство, власть, истина, смысл жизни, Бог, литература, смерть. Ну и, конечно, на сладкое – женщины. Но любой фрагмент их диалога, какой ни возьми, был обречен адским провидением на бесконечные осечки. Даже не пытаясь добраться до какой-либо глубины, самовлюбленные собеседники спешили превзойти друг друга в щегольских сентенциях, тщеславных парадоксах и радостях домашнего стихотворства: «Масса – это тело народа. Имя ему – пролетариат» (Крупица); «Легче воевать за свободу, чем иметь свободу» (Дау); «Сократ “утверждал, отрицая” (Крупица); «Ангела лучше убить, чем отнять у него крылья» (Дау); «Когда начинаешь видеть женщину хуже, чем она есть, она от этого испытывает наслаждение» (Крупица); «Что страшнее гелия? Сверхтекучесть Берия» (Крупица); «Что сильнее Ниццы? Борода Крупицы» (Дау) и т. д.
Не случайно с самого начала поднебесного собеседования его свидетелями становились мойщики и мойщицы окон в кабинете Крупицы, которые, поскрипывая своими тряпками, терли и терли стекла, о чем-то тихо на втором плане переговаривались и, как какая-то подспудная сила, поневоле вынужденная дожидаться своего часа, до поры до времени никак не участвовали в пустопорожнем разговоре главных о главном.
Самый главный, Крупица, расставшись в конце фильма «Империя» с Дау, в главе «Окно» снисходил к безымянному труженику коммунального хозяйства, которого звали Виктор. Ему, победителю (как уточнял Крупица), только и было дано в «Империи» содержательно сфокусировать действие, указав на то, кто на самом деле в «Дау» задает тон.
– А что ты делаешь? – вдруг заинтересовавшись молчаливым человеком в его кабинете, спрашивал Крупица Виктора так, будто бы тот – дитя малое.
– Окно протираю, – бесхитростно, не поддаваясь на провокацию, отвечал Виктор.
– Пока ты окна протираешь, мы ничего не делаем, – не слишком удачно продолжал подначивать Крупица.
– Все можно делать, ничего не делая, – отвечал Виктор, резко и сразу же с большим отрывом обыгрывая и Крупицу, и Дау в их только что закончившемся соревновании на лучший парадокс.
Крупице не оставалось ничего иного, кроме как примолкнуть и закурить, кажется, уже четвертую папиросу. Только слегка оправившись от полученного нокдауна, он пытался, уже заигрывая с мойщиком окон, притворно им повелевать:
– Не протирай стекла!
– Почему?
– Потому что там то же самое, что и здесь.
– Всегда все по-разному. Это только кажется, что то же самое, – оставляя за собой последнее слово, отвечал Виктор.
Было не так уж важно, что правда Виктора брала верх. Его диалог с Крупицей ясно показывал, что «верхи» просто не могут, а «низы» уже не хотят удерживать на плаву знакомую конфигурацию мироздания. Созданная Хржановским[314] «машина времени» диктовала свои условия преображения реальности. Неспособные быть примером из прошлого патриархи, легендарные отцы могли в «Дау» лишь тщеславиться в свое удовольствие, а «мойщики стекол» («хор» в терминологии Иосифа Бродского) больше не дожидались, пока о них вспомнят. Жизнь Института была прежде всего жизнью проснувшейся сюжетной периферии, которая забродила и разгулялась не на шутку. И вовсе не для того, чтобы «новый мир построить».
Именно «низы», второй план, те самые
У Хржановского[316] второй план энергично оккупировал авансцену как бы по умолчанию, за отсутствием на ней видимого героя. Менее всего похож на острый конфликт и тот разговор, который происходит между мойщиком окон Виктором и легендарным Крупицей. Великий ученый в опустевшей без деятельного героя исторической гостиной играл роль парадного портрета. Но только кому он был нужен, этот портрет, в отсутствие героя-наследника?
Мойщик окон